Ломакина. Великий беглец
Отредактированная книга Инессы Ломакиной Великий Беглец https://m-d.me/notes/lomakina-beglets.
Введение #
Восстановленная в полном объеме, отредактированная книга Инессы Ивановны Ломакиной “Великий беглец”, 2001 г.
Библиографическая ссылка:
Ломакина И. И. Великий беглец: документальная повесть. — М.: Дизайн. Информация. Картография, 2001. — 288 с.: ил. ISBN 5-287-00030-8.
Источники #
Использовано два источника:
- Отсканированная версия в формате DJVU. Копия.
- Основной текст с e-puzzle.ru. Дата размещения: 2014-03-14. Формат Microsoft Word.
Что сделано #
В версии представленной здесь, дополнительно:
- Пересканированы фотографии;
- Исправлен несколько сотен мелких опечаток;
- Исправлена структура книги;
- Расставлены разрывы страниц как в оригинальном издании;
- Добавлено интерактивное оглавление;
- Добавлены ссылки на комментарии.
Результаты приведены здесь в виде текста.
Кроме этого, можно:
Содержание книги #
Инесса Ломакина
ВЕЛИКИЙ БЕГЛЕЦ
«Только сам человек может быть хозяином своей жизни: кто другой властен над ним?»
Шакъямуни
МОСКВА
«Дизайн. Информация. Картография»
2001
Общая подготовка издания И. В. Мамаладзе
Издательство «Институт ДИ-ДИК»
Ломакина И.И.
Великий Беглец. Документальная повесть — М.: «Дизайн. Информация. Картография», 2001. — 288 с.: ил.
Л74 ISBN 5-287-00030-8 («Дизайн. Информация. Картография»)
Инесса Ивановна Ломакина — петербургский журналист, много лет проживший в Монголии, знающий и любящий историю Центральной Азии Она — автор нескольких книг («Изобразительное искусство социалистической Монголии», Улан-Батор, 1970, «Марзан Шарав», М. Изобразительное искусство, 1974; «Белые юрты в степи», М. 1975; «Улан-Батор», Л. 1977, «Голова Джа-ламы», СПб., 1995), написанных ярко и интересно с опорой на подлинные документы и свидетельства современников. «Великий Беглец» — драматическая история скитаний XIII Далай-ламы, избегающего одновременно и английского, и китайского пленения и долго верящего в поддержку России. Судьба духовного вождя и одинокого человека, вокруг которого переплелись мощные нити разнообразных политических интриг, описана автором только по архивным документам и запискам современников, многие из которых впервые открываются широкой публике.
Изд. лиц. ИД № 00144 от 06.09.99
Подписано в печать 16.07.01. Тираж 750 экз.
Издательско-продюсерский центр «Дизайн. Информация. Картография»
129626, Москва, 1-й Рижский пер., д. 2, корп. 2
© И.И. Ломакина, 2001
© Издательство «Институт ДИ-ДИК», 2001
© «Дизайн Информация Картография», 2001
ISBN 5-287-00030-8
ВСТУПЛЕНИЕ #
Июльской ночью 1904 года из ворот Поталы — недоступного, а потому еще более таинственного дворца буддийского первосвященника — выехали несколько одетых по-дорожному всадников. Среди них был и сам Далай-лама XIII Нгаванг Лобсанг Тубдан-Чжамцо. Нарушив традицию великих лам, он впервые покидал Лхасу, не зная, когда вернется в священный город и что его ждет. «Все дороги ведут в Лхасу», — с гордостью говорили тибетцы о своей заоблачной столице, имея в виду, разумеется, буддистов. Теперь к ней направлялись вооруженные иноверцы-англичане, захватившие уже ряд городов и селений Тибета.
XX век в Центральной Азии начался созданием англо-японского союза (1902), позволившего Британской Индии активнее противостоять политике России там. Нужно было заставить Далай-ламу признать правительство Британской Индии и, по выражению историка А.Лэмба, «пресечь его флирт с русскими». Военная аннексия не входила в планы Великобритании. Но правивший в Китае Цинский (маньчжурский) двор, который фактически был не в состоянии контролировать тибетцев, спровоцирует вооруженное вторжение англичан в Тибет и станет с ними сотрудничать. Пекин не только осудит тибетцев за сопротивление втрогшимся агрессорам, но и пойдет на исторически неправомерный шаг: объявит о низложении Далай-ламы XIII, хотя, как лицо божественного происхождения, он свободен от подчинения любым властям…
Вторжение англичан в Лхасу не было внезапным. За год до событий мировая пресса уже вовсю писала об этом. В одном из номеров в мае «Санкт-Пе- тербургские ведомости» перепечатали сообщение лондонского корреспондента мюнхенской газеты «Allgemeine Zeit» о том, что китайское правительст-
во, отказывавшее в «течение целого столетия» иностранцам входить в Тибет, отдало распоряжение своим резидентам в Лхасе «не противиться допущению в Тибет английской миссии». Комментируя намерение Англии «вовлечь эту таинственную страну в сферу торговых интересов и политики», петербургская газета утверждала, что нельзя быть уверенным в том, что китайское правительство, которое «так демонстративно заявило свое согласие на отправление этой миссии в Лхасу, не дало тайно полной свободы действий Далай-ламе по отношению к членам ее. Если последние станут жертвой какого- нибудь насилия — английская карательная экспедиция в Тибет неизбежна»(1).
И вот 13 июля 1904 года тибетский владыка исчез. Очень скоро выяснилось, что Великий Беглец держал путь на север, к монгольским степям.
Его биограф сэр Чарльз Белл напишет в 1940-е годы в книге «Портрет Далай-ламы. Жизнь и время Великого ХIII-го»: «Что случилось с Далай-ламой во время его пути на север? В Лхасу поступали сообщения о том, что сначала он направился в монастырь Ретинг в шести-десяти милях к северу, поручив регенту вести его дела. Через девять дней он сообщил, что проехал севернее Нагчуки и теперь находится на расстоянии восьми дней пути. После этого связь оборвалась. А через четыре дня последовало официальное сообщение о том, что неизвестно, где находится Далай-лама, но известно, что с ним Доржиев (…)
Обычно в Лхасе Его Святейшество, — повествовал Ч.Белл, — путешествовал в золоченых носилках, которые несли шесть или восемь носильщиков, или на муле. В то время ему было только двадцать восемь лет, и он предпочел более скорую езду. Они ехали очень быстро, пока не оставили далеко позади английские части. Они достигли обширного района, известного, как Северная равнина, где даже до-
лины на 16 тысяч футов выше уровня моря, а соленые озера не сообщаются с нижними водами. Они проезжали через страну, где разбойники грабили всех путников, но для главы веры они не только не сделали исключение, но даже, наоборот, вышли с подношениями, чтобы получить его благословение и прощение.
Все дальше и дальше устремлялся Далай-лама с многочисленным окружением. Его не покидала мысль, что он уходит от ненавистных англичан и приближается к землям великого Белого Царя, на помощь которого в борьбе с врагами он рассчитывал(…) Так Далай-лама достиг границ Монголии, населенной людьми, очень близкими к тибетцам, занимающей площадь более трети всей Европы. И в ноябре в сопровождении свиты в семьсот человек прибыл в Ургу, находившуюся рядом с русской границей»(2).
О том, что случится дальше — в Монголии, Белл расскажет скупо, явно не владея материалом. Но и в опубликованной в 1992 году диссертации Н.С.Кулешова «Россия и Тибет в начале XX века», базирующейся на обширных томах документов Архива Внешней политики России (АВПР) и не только на них, сообщается: «Далай-лама оставался в Урге до осени 1907 года, после чего отбыл в Кукунор в один из тамошних монастырей»(3). Эта неверная информация в общем-то отразила отношение политиков заинтересованных стран к судьбе буддийского первосвященника в описываемый период: неважно, жил он в Урге или еще где-то там, главное — он оставался в монгольских степях изолированным от большой политики. Решения принимались без него, события развивались своим чередом без высокого пленника Степи…
Между тем уход Далай-ламы из Лхасы в Степь всколыхнул всю Центральную Азию, стал важным историческим событием для буддистов мира, можно
сказать, повлек за собой перемены в жизни Степи. Она вся пришла в движение.
Увидеть Его Святейшество, поклониться ему, получить благословение стало гораздо реальнее, чем прежде, когда он находился в далекой заоблачной Лхасе. Не зная, сколько времени пробудет он в Монголии, туда устремились кибитки паломников. Невозможно было на почтовых станциях-уртонах нанять лошадей, чтобы добраться до Урги, куда не вела еще ни одна железнодорожная колея…
О том, что происходило с Далай-ламой и вокруг него в Монголии, рассказывают не только депеши российских дипломатов, собранные в АВГТР, но и письменные свидетельства современников. Собственно, на эту книгу меня подвигли прочитанные в петербургских архивах дневники (целых четыре!), которые были заведены их авторами специально для того, чтобы во всех подробностях описать встречу с Его Святейшеством. Именно они сделали события почти столетней давности такими живыми и понятными, по-новому высветили поступки и характеры участников, можно сказать, разыгравшейся драмы. Авторы дневников, никогда не публиковавшихся, — люди незаурядные, и стоит сказать, почему они не опубликовали свои сочинения, с которыми мы впервые знакомим широкого читателя.
Написание имен и названий сохраняется.
ОБ АВТОРАХ ДНЕВНИКОВ #
Для приветствия первосвященника буддийского мира в Ургу из Петербурга были командированы: от Императорского Русского Географического Общества (ИРГО) известный путешественник, тогда капитан Петр Кузьмич Козлов, от Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии будущий академик, тогда приват-доцент Федор Ипполитович
Щербатской. Этим же Комитетом позже был послан ученик Щербатского Бадзар Барадийн, который три года вольнослушателем готовился в университете к изучению жизни тибетских монастырей в качестве паломника, которому теперь прочили путешествие в Тибет в свите Далай-ламы. Их путевые дневники дополняет дневник настоящего паломника Г.Цыренжапова, всей семьей, как тысячи бурят и калмыков, устремившегося тогда из России в столицу Монголии на поклонение Далай-ламе.
У каждого из названных авторов были свои причины и обстоятельства оставить в столе путевой дневник 1905 года. П.К.Козлов, привыкший в путешествиях относиться к записям в походном дневнике как к служебному делу, не дававший себе воли в чувствах и обычно не писавший ничего лишнего, зато, как учил его «незабвенный Пржевальский», непременно «на свежую память», почти целиком приводивший потом полевые записи в книгах-отчетах об экспедициях, оставил записки о поездке в Лхасу, о которой мечтал и которой так энергично добивался.
После довольно тесных, точнее, частых контактов с Далай-ламой в Урге летом 1905 года Козлов проведет у него две недели в Гумбуме в 1909 году. И когда наконец Его Святейшество в 1913 году возвратился в свой дворец Поталу, Петр Кузьмич действительно будет иметь «основание мечтать о выполнении самого главного из заветов» своего учителя Н.М.Пржевальского — побывать в Лхасе. «Но судьба устроила иначе, — пишет путешественник в самом начале своей книги «Тибет и Далай-лама», как-то поспешно изданной вслед за «Буддистом-паломником у святынь Тибета» Г.Цыбикова в 1920 году. — Разгорелась европейская война, и меня не пустили. До сего времени я не могу понять, каким доводом мотивировало мою задержку бывшее старое правительство. Ожидая лучших дней, я составил отчет о Монголо-Сычуанской экспедиции, к
сожалению, еще не успел его напечатать. Я очень истомился, проживая вне активной деятельности в родной для меня тибетской атмосфере, и благосклонный читатель поймет мое желание взяться за перо и чуть-чуть забыться в беседе с ним о Тибете, Лхасе и о том Тибетском первосвященнике, которого я много-много раз видел и слышал…»(4)
Многое читается в этих горестных строках, в том числе и тревога недавнего генерал-майора царской армии за свою судьбу после Октябрьского переворота. Назначенный в 1918 году комиссаром заповедника Аскания-Нова, Козлов провел полтора тревожных года в 35 километрах от вошедшего в историю гражданской войны Перекопа. Через заповедник проходили, рассказывал потом Козлов, «части враждебных лагерей», но опускал, что едва не был расстрелян. В заповеднике множились воронки от разорвавшихся снарядов…
Петру Кузьмичу не верилось, что он так и не попадет в Лхасу, ведь сам Далай-лама лично приглашал его туда. Эта мечта не оставляла его до конца. Уже перед самым отъездом из Монголии в 1926 году его вместе с другими почетными гостями пригласили покататься над Улан-Батором на первом аэроплане. Поднявшись в воздух над петляющей Толой 14 сентября 1926 года, буквально накануне возвращения на родину, на одном из самолетов, совершавших известный в то время перелет Москва-Пекин, Козлов записывает в дневник: «Этот полет навел меня на мысль о возможной экспедиции в Тибет на аэропланах!»(5)
В книге «Тибет и Далай-лама» П.К.Козлов, лишившийся былых званий, оставшийся лишь почетным членом РГО, напишет о первосвященнике довольно обще: «Будучи отличным проповедником, мыслителем, говорят, даже глубоким философом в области буддийской философии, глава буддийской церкви в то же время по отношению к светским де-
лам — незаменимый дипломат, заботящийся о благе народа. Ему недостает лишь европейской утонченности»(6). Впервые за свою практику путешественник в этой книге фактически не использует путевой дневник (позже запись о первой встрече с Далай-ламой в Урге в 1905 году он включит в автобиографию). Краткий рассказ о двухмесячном пребывании в столице Монголии летом 1905 года заканчивается в книге отпиской, что, бывая у Далай-ламы почти ежедневно и проводя в общении с ним по нескольку часов, он вынес «много-много интересного и поучительного». Но после описания скромного дара Географическому обществу, что при прощании первосвященник объяснил пребыванием на чужбине, Козлов пишет в книге: «Меня же лично, трогательно напутствуя, Далай-лама одарил двумя чудными изображениями — Буддой на алмазном престоле и Майтрейей, причем заметил, чтобы я с ними никогда не расставался, в особенности с Майтрейей как с богом-покровителем путешествующих»(7). Однако присочинил, слукавил Козлов, о чем подробно напишет в своем дневнике Ф.И.Щербатской, но об этом позже. Главное, не довелось известному путешественнику-исследователю побывать в Лхасе. Его ургинский дневник остался в архиве РГО.
Что касается Федора Ипполитовича Щербатского, ориенталиста с мировым именем, то, вернувшись в Петербург несколько разочарованным, поскольку российский МИД не разрешил ему воспользоваться приглашением Далай-ламы ехать с ним в Тибет, он опубликовал «Краткий отчет о поездке в Ургу»(8). Путевой дневник же, который, в отличие от П.К.Козлова, он вел исключительно для себя (записи неразборчивы, некоторые слова при кропотливом исследовании остались непрочитанными мною), был положен в стол. После кончины академика в 1942 году вместе с другими бумагами ургинский дневник был передан его вдовой в архив Академии
Наук. Конспект его первой беседы в Урге с Далай-ламой опубликовал и прокомментировал в 1989 году Я.В.Васильков, отмечая, что «собеседники не касались сложных философских проблем, каждый стремился лишь обнаружить степень образованности другого в традиционных буддийских дисциплинах. В репликах Ф.И.Щербатского, — пишет Васильков во вступительной статье к публикации, — примечателен, однако, его интерес к определенным буддийским философским традициям и их ключевым текстам («Абхидхарма-коша» Васубандху, «Абхисамая-аланкара» Майтрейи-Асанги), изучению которых он в дальнейшем отдал немало сил»(9).
Далай-лама же, как свидетельствуют все приводимые источники, познакомившись с русским ученым, широко использовал его пребывание в Урге. Щербатской переводил главе буддийской церкви названия на картах учебного географического атласа Петри, статьи из «Peking Times» и других газет по тибетскому вопросу, письма и телеграммы, стихи, различные тексты вроде ходатайства Далай-ламы об утверждении калмыка Д.Ц.Тундутова в княжеском звании(10) и т.д. Сам же ученый, судя по дневниковым записям, использовал любую возможность что-то проверить, выяснить для себя в разговорах с учеными ламами, брал уроки разговорного и литературного монгольского языка у местных ургинских чиновника и ламы. Более того, читаем в его отчете о командировке в Ургу: «Не без некоторого труда мне удалось разыскать одного тибетца, бывшего у калмыков и потому немного знавшего по-русски; с его помощью я занимался тибетским разговорным языком»"(11).
Постоянно занятый ученый торопливо записывал в дневник впечатления от встреч, пересказ бесед, поразивших его сведений. Собранный в дневнике материал остался неиспользованным, хотя, отчитываясь в Петербурге, Щербатской сообщил, что пред-
полагает посвятить особую статью описанию аудиенцией и сношений с Далай-ламой и его приближенными, «если соображения политического свойства не помешают ее появлению в настоящее время». Но так и не сделал этого.
Автор третьего дневника — известный ученый-востоковед Бадзар Барадийн, вернувшись в Петербург после своего научного паломничества, опубликует в «Известиях Императорского РГО» 1908 года доклад «Путешествие в Лавран», где частично использует путевые дневники. Докладывая на общем собрании Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии, ассигновавшего средства на это путешествие, он объяснил, что сначала должен был «поехать из Урги вслед за Далай-ламой в Ван-Курень и провести там зиму в свите Его Святейшества», но выяснив на месте, что Далай-лама остается в Монголии «на неопределенное время», отправился сам паломником в Лавран, крупный тангутский монастырь на северо-восточной окраине Тибета.
Сравнивая текст доклада «Путешествие в Лавран» Барадийна с его путевым дневником, видишь его жесткую правку. В докладе добавлен важный тезис, которого, по-видимому, ждали в Петербурге: «Нами еще был констатирован в Ван-Курене факт, что Далай-лама имел широкие планы обновления и возрождения тибетского буддизма и коренной реформы современного ламского строя, недостатки которого он ясно сознавал»(12). В то же время подчищен, например, словесный портрет Далай-ламы, явно из желания как-то не обидеть его. В дневнике немало тонких наблюдений, деталей, создающих нехрестоматийный, неиконописный портрет первосвященника. Оставшийся в архиве путевой дневник Б.Барадийна воскрешает события, воссоздает уклад походной жизни в ставке монгольского князя, куда перебрался Далай-лама со свитой из Урги осенью 1905 года.
И наконец автор четвертого дневника — тоже бурят-агинец Г.Церенжапов — в одной из трех дневниковых тетрадей (точнее, их две, поскольку одна тетрадь переписана дважды) называет себя «Гончик Жапов». Его записки с несколькими стеклянными фотопластинками-негативами первых любительских снимков паломника, сделанных в Урге, как и дневник Б.Барадийна, хранятся в архиве востоковедов санкт-петербургского филиала Института востоковедения Российской Академии Наук (СПбФ ИВ РАН). Выяснить, откуда и когда они поступили в архив, уже не представляется возможным.
Сам Жапов в дневнике называет себя учеником Щербатского, в первый же день пребывания в Урге отправляется к «Федору Ипполитовичу». Однако в картотеке ЦГИА Санкт-Петербурга, куда были занесены все обучавшиеся в университете до Октябрьской революции, его имени нет, и почему он называл Щербатского учителем на страницах дневника, узнать не удалось. Возможно, он бывал на лекциях профессора. На мой запрос директор Агинского музея имени Г.Цыбикова Ж.Д.Доржиев сообщил, что ему из рассказов стариков известно: на поклонение к Далай-ламе ездил среди других из Агинской степи грамотный богач Догойского улуса Моготуйского района Цыренжабей Гончикжап…
Дневник паломника Г.Церенжапова представляет несомненный интерес. В нем описание происходившего в монгольской столице летом 1905 года во время пребывания там Далай-ламы дано в живописных подробностях.
Но прежде чем с помощью названных дневников и документов из РГИА, АВПР и ряда других архивов попытаться воссоздать картину жизни Далай-ламы XIII в Монголии, рассказать о его взаимоотношениях с людьми, которые волею судьбы оказались втянуты в драматические события, обратимся коротко к тому, что им предшествовало.
ЧТО ОТКРЫВАЛ «КЛЮЧ АЗИИ»? #
Первого января 1904 года, стало быть в праздник, в Петербурге Петр Бадмаев составлял памятную записку государю Николаю II. В ней говорилось, между прочим: «Тибет — ключ Азии со стороны Индии. Кто будет господствовать над Тибетом, тот будет господствовать над Кукунором и над провинцией Сы-Чуань; господствуя над Кукунором — господствует над всем буддийским миром, не исключая и русских буддистов, а господствуя над Сы-Чуанью — господствует и над всем Китаем… Неужели истинно русский человек не поймет, сколь опасно допущение англичан в Тибет, — и японский вопрос нуль в сравнении с вопросом тибетским: маленькая Япония, угрожающая нам, отдалена от нас водой, тогда как сильная Англия очутится с нами бок о бок»(13).
Кем же был автор этой памятной записки, судя по тону, уверенный в том, что государь возьмет ее в руки незамедлительно? В истории России П.А.Бадмаев остался известным знатоком тибетской медицины, ее одаренным пропагандистом. Он перевел древний трактат «Чжуд-ши» и имел широкую практику целителя в Петербурге на рубеже веков, когда общество росссийской столицы буквально жило суевериями, и инфекция веры в чудеса распространялась в ней подобно инфлуэнце, то есть гриппу. На спиритических сборищах в великосветских гостиных вертелись блюдца, вызывая духов, модно было лечиться заговорами и экзотическими травами, сами названия которых действовали магически. Крестник Александра III бурят Жамцаран Бадмаев, ставший после принятия православной веры Петром Александровичем, окончив восточный факультет Петербургского университета, служил в Азиатском департаменте МИДа. Вольнослушателем он посещал Медико-хирургическую академию. Благодаря широким знакомствам на Востоке он получал
оттуда редкостные книги и лекарства, необходимые для практика — тибетского лекаря.
Во дворец к Николаю II, который, совершив цесаревичем грандиозное путешествие на Восток, продолжал, став государем, проявлять неподдельный интерес к событиям и людям Востока, Петра Бадмаева ввел князь Эспер Ухтомский-младший, сопровождавший цесаревича в путешествии в 1890-91 гг. и издавший его описание в роскошных фолиантах. По долгу службы в Азиатском департаменте Бадмаев часто бывал на восточной окраине Российской империи и за ее пределами. Оставив службу, он занялся торговыми делами и в 1896 году, например, испрашивал ставшего государем Николая Александровича: вести ему только торговлю «для расширения русского торгово-политического влияния» на Востоке «для будущих целей или же прямо подготовлять почву для окончательного присоединения к России в ближайшем будущем монголо-тибето-китайского Востока, систематически занимая пункты при посредстве бурят и монголов?». Не больше и не меньше! От этого письма, содержащего параграфы от «а» до «к», веет хлестаковщиной и беспардонностью. Параграф «з» гласил: «Необходимо разрешить мне давать обещания тем монгольским, китайским и тибетским князьям и знаменитым гэгэнам и ламам, которые помогут мне, что будут пожалованы им соответствующие их настоящему положению звания с некоторыми преимуществами»; в пункте «и» он внушает царю необходимость вмешательства в дела Тибета: «Тибет, как самое высокое плоскогорье в Азии, господствует над азиатским материком, непременно должен находиться в руках России, — пишет Бадмаев в письме. — Владея этим пунктом, Россия, наверное, может принудить Англию быть сговорчивой»(14).
Что касается практической деятельности П.А. Бадмаева по созданию торговых домов в Чите, Урге, Пе-
кине и т.д., то о ней сообщал в рапорте из Урги консул В.Ф.Люба в весьма резких выражениях, поскольку российское консульство оказалось там в «крайне затруднительном положении» благодаря действиям главы торгового дома «П.А.Бадмаев и Ко», «очень тароватого и щедрого на обещания», действиям, «роняющим в глазах здешних властей и населения престиж и достоинство русского имени, а также возможности удовлетворить, по всем вероятиям, справедливые претензии китайских подданных…»
Приведя конкретные примеры, Люба пишет: «Несчастные люди эти, обманутые и обмороченные г. Бадмаевым и перебивающиеся теперь кое-как в Урге, возлагают все свои надежды на помощь и содействие Императорского Российского правительства и просят, как милости, взыскания с г. Бадмаева хотя бы части обещанного так щедро и широко и не уплаченного более года жалованья»(15). Набрав субсидий из госказны, втянув в аферу немало людей, он провалил дело, задуманное с таким безответственным размахом.
Однако благодаря растущей популярности тибетского целителя, возвращающегося из вояжей в Петербург всегда со свежими снадобьями и травами, ему сходило с рук разгильдяйство. Влиятельные современники оставили о Бадмаеве разноречивые суждения. «Человек он, — пишет в «Воспоминаниях» граф С.Ю.Витте, — несомненно, весьма умный; в отношении своего лечения он обладает большой дозой шарлатанства. В некоторых случаях своим лечением он приносит пользу, но его лечение всегда связано с различными интригами и политикой(…), в первое время своего царствования император даже принимал Бадмаева и вообще относился к нему благосклонно». Правда, замечает далее Витте, «занимаясь вопросами Дальнего Востока», иногда он «старается эти свои занятия сделать источником всевозможных личных денежных афер»(16)…
А тогдашний французский посланник в России Морис Палеолог расскажет в воспоминаниях о том, как найдут общий язык одиозные фигуры при последнем русском императоре — Григорий Распутин и Петр Бадмаев: «Несколько раз государь и государыня призывали его (Бадмаева. — И.Л.) к наследнику, когда обыкновенные врачи казались бессильными остановить гемофилические припадки ребенка. Там он узнал Распутина. Эти шарлатаны мгновенно поняли друг друга и соединились»(17). Далее Палеолог примется рассказывать, как сведет с Распутиным нового министра внутренних дел Протопопова («политика-невропата», по замечанию посланника) «его врач терапевт Бадмаев, этот монгольский шарлатан, применяющий к своим больным магические фокусы и чудодейственную фармакопею тибетских шаманов»(18).
На исходе XX века П.А.Бадмаева вспомнят в связи с возросшим интересом к тибетской медицине, признают его вклад в пропаганду ее в России. О его попытках осуществить мечту «присоединить к России в ближайшем будущем монголо-тибето-китайский Восток» забылось.
Срочность памятной записки, составленной в день Нового Года, 1 января 1904 г., была продиктована известием о том, что английская «миролюбивая миссия» Ф.Е.Янгхазбенда в сопровождении бригады под командованием генерала Макдональда, которая насчитывала до 2800 штыков, имела горную батарею, пулеметы, даже полевой госпиталь, уже находилась в долине Чумби и была полна решимости продвигаться к сердцу Тибета(19).
«Член передовой колонны исторической экспедиции», как себя аттестовал участник этого похода А.Уоддель в книге «Лхаса и ее тайны», с гордостью пишет в ней, что последними европейцами, побывавшими в священном городе буддистов мира, были миссионеры-лазаристы Гюк и Габэ, отправившиеся в 1845 году из Франции «инспектировать новый
викарный поход Монголии, только что созданный папой». Далее же все попытки проникнуть на «Крышу мира» кончались неудачей. И сам автор книги Уоддель, летом 1892 года прибывший в Тибет в одежде пилигрима-странника, спрятавший «наблюдательные инструменты в молитвенных колесах, в пустых посохах, в корзинках с двойным дном», был выпровожен из «мистической цитадели» бдительными тибетцами, обязанными это делать в то время под страхом смертной казни.
И вот она — Лхаса!
Как известно, передовая колонна англичан вступила в нее 4 августа 1904 года. Она вошла в город не без опасения, что сорок тысяч лам выйдут с оружием в руках его защищать. Небесполезно здесь вспомнить, как и чем были вооружены в то время тибетцы. Гарнизон Лхасы на большом смотре перед Монламом описал Г.Цыбиков в 1901 году: «Вооружение пехоты: сабли, луки и щиты; на теле — чешуйчатый панцирь, на голове — шлем. Щиты, по-видимому, из плетеного тростника (мелкого бамбука). Впрочем, в воружении нет единства: некоторые имеют пики, некоторые луки, а некоторые — фитильные ружья(…) Конные — также в шлемах и панцирях, в руках у них пики, на спине фитильные ружья с рожками (ножками), на бедрах луки и колчаны с четырьмя стрелами…»(20).
У англичан уже была не одна возможность в столкновениях узнать, как вооружены тибетцы, но как бы в оправдание, может быть, того, что они выступают против допотопного вооружения, высказывалось предположение, что тибетскую столицу русские могли снабдить своими винтовками. Ни берданок, ни офицеров-советников, о которых также шла речь, в Лхасе не оказалось.
Но не оказалось и Великого Ламы!
«Молодой священник-бог бежал со своим злым гением ламой Дорджиевым (Доржиевым!), — пишет
А.Уоддель, — и потому мы могли проникнуть в его скрытый дворец, могли увидеть его помещение и ступени его трона, обвитого, точно тканью, таинственностью и романтичностью»(21).
Из этой книги, написанной участником оккупации, мы узнаем трогающие сердце подробности: в то время как готовились свитки Конвенции между Великобританией и Тибетом, подписанной 7 сентября 1904 года, по которой правительство Лхасы обязалось открыть англичанам ряд своих городов для торговли, снять таможни, не вводить пошлины на индийские товары для Англии и пр.; как тибетцами срывались листки воззвания китайского амбаня о низложении Далай-ламы — умиленные своей добротой англичане давали каждому отпущенному с миром солдату-тибетцу по шесть шиллингов! «Редкий пример во время войны», — подчеркивает летописец Уоддель. За подаянием от завоевателей в Лхасу явились около десяти тысяч нищих. Миссией были посланы также «щедрые дары монастырям, храмам и бедным города и предместий, чтобы «расширить и укрепить добрые чувства» у тибетцев…
Текст «объявления амбаня Лу» о том, что «ранг Далай-ламы на время уничтожается», заключает книгу Уодделя «Лхаса и ее тайны». В высшей степени примечательны и важны заключительные слова воззвания: «Все вы, китайцы и тибетцы, чиновники и солдаты, крестьяне, миряне и монахи, должны принять к сердцу это объявление, потому что Тибет подчиняется Китаю. Далай-лама будет отвечать только за веру «желтых шапок»; монахи только слабым образом будут касаться мирских вопросов; амбань же вместе с тибетскими должностными лицами станет руководить тибетскими делами и о самых важных из них доносить императору. Далай-ламе не будут позволять по собственному желанию вмешиваться в гражданские дела. Все должны понять эти приказания и не преступать их»(22).
Уоддель приводит не только перевод этого исторического документа, но и фотографию, как несогласные с ним тибетцы срывали его со стен, что уже не имело никакого значения.
Взяв эпиграфом к главе тибетскую пословицу «Палка сильнее приказания царя», Уоддель описывает, с какой пышностью проходила церемония заключения «дружеского контракта» — Конвенции в Потале, в новом тронном зале Далай-ламы. Сам трон был отнесен за пилястры галереи зала и задернут красным шелковым занавесом с большим вышитым драконом (знак китайского императора). И уже перед этим занавесом на креслах с красными подушками восседали те официальные лица, коим предстояло подписать Конвенцию. От имени тибетцев это должен был сделать регент Далай-ламы, «с непокрытой головой, в красном монашеском одеянии» Ти-Римпоче*, которому, по его словам, «Великий Лама оставил свою печать, но не дал власти употреблять ее» (с. 309), и потому, только прикоснувшись к штемпелю, он отдал его приближенному монаху, чтобы тот оттиснул печать на документе. Последним подписал его после регента герой дня — полковник Янгхазбенд, осуществивший «мирную миссию» оккупации, результатом которой и стала эта Конвенция.
В книге «Лхаса и ее тайны», кстати, популярной в свое время, А.Уоддель всячески убеждает читателей в том, что вооруженная британская миссия была вызвана не только враждебностью тибетцев по отношению к англичанам. «Мы узнали, — пишет он на стр. 37, — что Россия явно интригует в Тибете, желая приобрести влияние на Лхасу, и Англии пришлось подумать о самозащите».
Что же касается Его Святейшества, то он «попал в русские когти» «благодаря влиянию любимого
*Ти-Римпоче — титул главы школы гелукпа, настоятель монастыря Гандан.
опекуна» — ламы Доржиева, как его аттестует Уоддель, по рождению русского подданного, человека очень образованного, члена РГО, который «несколько раз пересекал Индию по дороге в Одессу и в Петербург», которому «недавно был поручен арсенал в Лхасе». Вот он-то, получив возможность свободно общаться с Далай-ламой, «возбудил его против англичан и заставил думать, что его друг не Англия, а «Белый Царь»(23).
Политике царского правительства в тибетском вопросе посвящена, как говорилось выше, изданная Российской Академией наук в 1992 году книга Н.С.Кулешова «Россия и Тибет в начале XX века». К ней и адресую читателя, заинтересовавшегося темой. В трактовке российской политики «членом передовой колонны исторической экспедиции» англичан А.Уодделем отметим оценку Агвана Доржиева.
ЧЕЛОВЕК, ЗА КОТОРЫМ «ОХОТИЛИСЬ АНГЛИЧАНЕ» #
Именно такой была в те годы слава у лхарамбы Агвана Доржиева (1854-1938). Еще в 1900 году, когда «секретно» вез он письмо Далай-ламы с подарками Николаю II в Петербург, множились от кочевья к кочевью в рассказах суммы, назначенные англичанами за его голову (во всяком случае тому, кто ее доставит, мол, обещано 10000 рублей).
Воображение любого степняка-ламаиста поражал сам факт, что российский подданный, бурят, родившийся, как все они, в простом кочевье, отправившийся из родной Хоринской степи юношей учиться в Тибет (для чего назвался подданным Монголии), стал наставником самого Далай-ламы, близким, доверенным человеком его на долгие годы.
О том, как непосредственно попал хоринский бурят к Его Святейшеству, рассказывает Г.Цыбиков в
своем прославленном сочинении «Буддист-паломник у святынь Тибета»: «Когда в августе 1901 года умер старший учитель первосвященника, старик Лобсан-цултим Чжямба-чжямцо, известный в Тибете под именем «цурбу-чжогский перерожденец Чжямбариньбочэ*», для упражнения Далай-ламы в цанидских диспутах к нему были приставлены от семи богословских академий монастырей Брайбуна, Сэра и Галдана по одному цаньшаб-хамбо, в число коих от гоманского дацана Брайбуна попал наш забайкальский бурят Агван Доржиев, которому сильно покровительствовал вышеназванный цурбу- чжогский перерожденец»(24). Пытаясь домыслить, почему все же из такого крупного, со своими традициями монастыря, как Брайбун, был приглашен в Поталу именно А.Доржиев, авторы биографической книги о Г.Цыбикове, вышедшей в 1990 г. в серии «Замечательные люди Сибири», Ж.Доржиев и А.Кондратов сочинили такой образ лхарамбы: «Обладая исключительным тактом и железной волей, глубоким знанием дворцовой интриги и психологии высшего ламства, буквально прошествовав по головам тысячи лам, Агван Доржиев становится советником тринадцатого Далай-ламы»(25). Ну как мог, в самом деле, попасть безродный бурят в заоблачную Лхасу к самому первосвященнику, как не «буквально прошествовав по головам тысячи лам», обладая к тому же «исключительным тактом»?..
Анекдотичность характеристики Доржиева, имя которого станет известно буддистам мира, объяснима лишь тем, что при всей популярности его легендарного имени до сих пор нет его научной биографии. Первый опыт — вышедшая на английском языке в 1993 году книга Джона Снеллинга «Буддизм в России. Рассказ об Агване Доржиеве, «лхасском эмиссаре к царю» базируется на доржиевской авто-
* Чжямпа Римпоче, т.е. Майтрейя.
биографии, составленной им на монгольском и тибетском языках. На русский язык она переведена*.
В ней, названной автором «Интересное письмо, содержащее легенду, которая имеет силу перевернуть мир»(26), написанной поэтической строкой, Агван Доржиев сообщает, что он силой древнего дара родился от отца Доржа и матери Долгор в год деревянного барса** (т.е. 1854), в четырнадцать лет получил от дэд-хамбо Северобогдосского хуреня обет убаши (мирянина) и одинаково забыл в своей жизни водку и табак. А в пятнадцать лет с помощью Авралухамбо-ванчига достиг чистоты Аюши и продвинулся в тарни (молитвах)… Я привела этот пересказ подстрочника, чтобы передать сложность текста для современного непосвященного читателя.
В автобиографии Доржиева сообщается, что он прожил на родине до 1874 года и, когда ему было двадцать лет, отправился за ламами в Утай-шань. До Тибета он дошел в 1876 году и определился в школу цанид-чойр дацана Гоман в известнейшем монастыре Брайбун(27). И вот там, упражняясь в несчетных добродетелях и изучении книг, через двенадцать лет (!) он «достиг понимания Ганжура», в 108 томах которого были собраны буддийские заповеди. Это «достижение понимания Ганжура» означало, что Агвану Доржиеву была присвоена степень цаньшаб-хамбо, признающая его ученость. Сам он о своих успехах не пишет, зато следующая фраза в автобиографии, по-моему, все объясняет: «В эту школу поступил Далай-лама — вера всех живых существ, ему тогда было тринадцать лет», и Агван Доржиев (естественно, как лучший и способнейший из монахов, достигший успехов) «стал постоянным
* С английского (Agvan DoiЛev. Memoires of a Tibetan diplomat. Transl. and ed. by Thubden Лgme Norbu, 1990) под названием «Предание о кругосветном путешествии, или повествование о жизни Агвана Доржиева». Улан-Удэ, 1994.
** Помечено еще «мужского» (в монгольском лунном календаре всегда помечалось, мужского или женского рода зверь).
спутником его жизни в течение десяти лет пребывания в школе Чойр»(28).
Десять лет во время монастырской учебы, в годы становления, формирования личности будущего верховного правителя Тибета рядом с ним был его наставник. И естественно, что именно Агвана Доржиева назовет Далай-лама своим советником, вернувшись в Лхасу в 1889 г. Российский подданный с активной пророссийской ориентацией не мог не повлиять на симпатии правителя Тибета.
Первым важным поручением Доржиеву в новом качестве станет официальная поездка к «Белому царю» в Петербург. Вспоминая об этом в «Интересном письме», Доржиев напишет, что достигнув с ноенами-бурятами царского города Петербурга, он подружился с «хитрым Ухтомским» — чиновником, который был «спутником царя и проводил время в многочисленных разговорах с ним…» Очевидно, с помощью князя Эспера Ухтомского получил посланник Далай-ламы личную аудиенцию у государя. Из документов российского МИДа следует, что Агван Доржиев был представлен царю в 1898 году «с ходатайством о заступничестве России за Тибет, которому угрожают серьезные козни англичан, преимущественно со стороны Непала»(29).
Об активной роли Доржиева в политической жизни Лхасы той поры красноречиво свидетельствует приводимое в вышеназванном документе МИДа высказывание его о том, что, когда на тайных совещаниях в тибетской столице зашла речь о необходимости — дабы обезопасить себя от англичан — «прибегнуть к покровительству какого-либо государства, на одном из них я высказал мнение, что надо отдать предпочтение России».
Известный калмык Д.Ульянов, осуществивший паломничество в Лхасу в 1905 г. и принятый Галданом Ти-Римпоче, назначенным в отсутствие Далай-ламы регентом — правителем Тибета, напишет о ро-
ли посольства Доржиева в книге «Предсказания Будды о Доме Романовых и краткий очерк моих путешествий в Тибет в 1904-1905 гг.» (СПб., 1913). Он был в Петербурге, когда прибыло посольство Далай-ламы в составе его советника цанид-хамбо А.Доржиева и двух «его главных товарищей — коренных тибетцев», переводчиком был калмык Наран Уланов, подъесаул казачьего полка, стоявшего в Монголии. «В ближайшие следующие годы, — пишет Д.Ульянов, — события показали, что это посольство для самого Тибета имело роковое значение. Вторжение Англии, бегство в Монголию самого Далай-ламы и его теперешнее ужасное положение, все это надо поставить в зависимость от этого посольства. Глубокое незнание международных отношений со стороны инициатора этого посольства имело несомненно пагубное последствие на судьбу Тибета. А что инициатива исходила не от самого Далай-ламы, в этом едва ли уместно сомневаться» (с. 23).
В 1900 году Доржиев привозил Николаю II от Далай-ламы подарки с письмом, дабы «показать, каким образом упрочится вера обитателей северных стран». В письме «императору Николаю, благополучно правящему многочисленными подданными величайшего государства», перечислялись дары Его Святейшества: «Один шелковый хадак, изготовленный китайцами, в знак пожелания долголетия; сделанное в прежние времена медное позолоченное изображение Будды, в качестве предмета почитания, с прекрасным одеянием; рилу* («чудодейственная пилюля», объясняют в сноске к своему переводу текста письма преподаватели Петербургского университета В.Котвич и А.Руднев); ринчен рилу, весьма редкие могущественные рилу цасур и ганзу, уничтожающие яд и составленные из многочисленных драгоценностей, по три; рилу: ринчен изоду и
* Так в тексте; надо — «рильбу».
дашил — 10 штук; семь пачек самой лучшей драгоценности — золота (самородки? — ставят вопрос переводчики), жемчуга в зернах самого лучшего, старого весом на 50 лан и старой хорошей бирюзы — 15 (камешков? — вопрошают переводчики) и отправил из летнего дворца из страны, где царит радость, доставляющая благоденствие всем»(30).
Вручая подарки, и в этот, и в другие разы Агван Доржиев использовал встречи в Петербурге во дворцах и министерских приемных, чтобы пробудить добрые чувства в российской столице к Далай-ламе и его народу. Официальных полномочий, скрепленных дипломатическими протоколами, у него не было, но в историю Доржиев вошел как посланник, эмиссар Его Святейшества в России. Лхарамбо был втянут в политику событиями, назревавшими в Тибете, потом в России, хотя его призванием было распространение буддийской веры. Это был талантливый последовательный проповедник ламаизма.
К нему обращались все, кто добирался из российских пределов в Лхасу. Он помогал им получить благословение первосвященника, опекал их, причем не только сородичей-бурят, но всех исповедовавших буддизм. Настоятель калмыцкого монастыря База Мэнкэджуев, летом 1891 года отправившийся в Тибет, чтобы, по его словам, «возобновить путь, по которому могли ходить многочисленные одушевленные существа нашей страны», свидетельствовал, что А.Доржиев «руководил нами в каждом нашем деле»(31). Потом он, как известно, посетил Дунд-хурэ, настоятелем которого был База-бакши, основал школу цанида в Калмыцкой степи. На строительство своего детища — буддийского храма в Старой Деревне Петербурга, первое богослужение в котором состоялось по случаю 300-летия дома Романовых в 1913 году, Доржиев собрал более 150 тысяч рублей в монгольских, бурятских и калмыцких степях, большие суммы пожертвовал Далай-лама и он сам.
Он, мечтавший о преумножении «несметного количества добродетелей» служением Бурхан-бакше (т.е. Будде-учителю), окажется в эпицентре острейшей политической борьбы.
То, что Далай-лама обратит взоры к России, когда английский военный отряд вступит на территорию Тибета, буддисты объяснят пророчеством Будды, содержащимся во многих сутрах-сборниках священных слов Будды, о том, что вера будет распространяться на север. Они полагали, что Россия, которая где-то сразу за монгольскими степями, примет буддизм. Записывая в Монголии в дневник рассказы тибетцев, пришедших за Далай-ламой, Б.Барадийн приводит свидетельство о том, что старый духовник Его Святейшества Чамба Ринбоче, писатель и выдающийся религиозный деятель, оказывал «влияние на политику его и бегство на Север». А когда англичане уже направлялись к Лхасе и в растерявшемся тибетском правительстве обсуждался вопрос, как защитить столицу силами трех монастырей, то есть войском священнослужителей примерно в двадцать тысяч человек, именно Агван Доржиев якобы по просьбе лам-бурят сумел «повлиять на тибетское правительство не привлекать лам к оружию». Кровопролития не было. Очевидцы свидетельствовали: «Англичане вступили в Лхасу без всяких препятствий. Все, кто мог, с пожитками выбрались. Остались бедняки и смельчаки…»(32).
В «Интересном письме» Агван Доржиев пишет о своем тяжелом состоянии, когда узнал, что англичане вступили в пределы Тибета: «Глупый я, никак не мог придти к нужному решению — и оставаться с ними нельзя, и покинуть страну невозможно, а придут англичане — поймают меня. Но не пройти им по диким, труднодоступным местам… И собрал я серебряные монеты, приготовил к дороге мулов…»(33) Он излагает дальнейшие события скупо и дипломатично: достигнув Лхасы, англичане полюбовно до-
говорились с Юток-Жичабом, а они в том же 1904 году добрались до Халха-хурэ. Все живые существа в молитвах станут там постигать святость учения, а ученики двух дацанов Гандана — изучать науки. «Я же, — пишет о себе автор «Интересного письма», — был послан доставить особое письмо, чтобы наладить отношения с русской державой. Это было в 1905 году. Я объяснил настоящую причину ухода многим чиновникам, близким к петербургскому царю. И хотя в это время Россия потерпела поражение от японцев и была ослаблена, мы никогда не забываем помощи, которая была нам оказана…»(34).
Как видим, затянувшееся ожидание Великим Беглецом царского ответа в Урге, конфликт с монгольским хутухтой и многое-многое, что будет происходить в это время в Монголии, не найдут отражения в «Интересном письме». Как, кстати, и то, что в пограничную Кяхту, где тайком обоснуется А.Доржиев, курьеры то и дело будут доставлять ему срочную почту от Далай-ламы, отвозя обратно полученные из Петербурга сообщения и его советы. Лхарамбо играл в то время действительно важную роль в деяниях первосвященника.
Они еще будут видеться до тех пор, пока революции не перекроют все артерии, и одиссея А.Доржиева, российского подданного, продолжится уже в Советской России, когда он будет пытаться создать обновленную религию, способную уцелеть, приспособиться к новой власти, которая будет его использовать.
Когда летом 1921 г. под знаком борьбы за освобождение Монголии от интервентов шел бурный процесс революционизации Дальнего Востока и встанет вопрос о судьбе урянхайцев, «тибетское представительство», т.е. А.Доржиев «возьмет на себя инициативу» создания «расширенного монгольского государства, дружественного России», которое объединит «западные ойратские племена, простира-
ющиеся вплоть до Тибетского нагорья (Цайдама и Кукунора, конечных пунктов расселения монголов) с их восточными сородичами (халхасцами)… (АВП РФ, ф. III, оп. 2, папка 102, д. 25, л. 58-59).
Прикрываясь его именем, коминтерновцы, едва проведя 1-й съезд Монгольской Народной партии (позже МНРП), организуют экспедицию в Тибет. В депеше из Иркутска зам. уполномоченного Коминтерна передавал работавшему в Троицкосавске С.С.Борисову 8 марта 1921 г.: «Главой экспедиции является Ямпилов как уполномоченный Доржиева, ему же принадлежит выполнение дипломатических заданий тчк Роль Жамболона — охрана экспедиции, ответственность за ценности, доставку адресатам и кроме того Жамболон как партийный товарищ является как бы «комиссаром» — контролером выполнения задач экспедиции и выполняет особую работу не дипломатического, а политического свойства, изложенную особой инструкцией» (АВП РФ, ф. III, оп. 2, папка 102, д. 28, л. 80).
Но и тогда, когда жизнь разведет Далай-ламу с Доржиевым, оказавшимся за крепкой советской границей, он будет пытаться помочь своему бывшему наставнику. Об этом свидетельствует, например, найденная мною в Российском Центре хранения документов, до недавнего времени закрытом ЦПА — Центральном партийном архиве, любопытнейшая докладная бумага Емельяну Ярославскому, главному нашему антирелигиознику, от помощника начальника ВООГПУ (Восточный Особый Отдел Главного Политического Управления) некоего Петросьяна. В ней чекист приводит запись своей беседы 28 июля 1928 года с Чапчаевым, ездившим в Тибет в качестве неофициального представителя советской стороны для установления контактов с Далай-ламой. Агент, сопровождавший миссию, докладывал в ВООГПУ: «Особое внимание заслуживает постановка вопроса Далай-ламы о притесне-
нии у нас буддийской религии. Далай-лама, по его словам, из СССР получает систематическую и полную информацию о положении буддийской религии(…), просил передать советскому правительству, в частности Чичерину, чтобы в интересах дружбы освободили состарившегося А.Доржиева, его может заменить, считает Далай-лама, Тепкин». «Неофициальный представитель Чапчаев привел в беседе неодобрительные отзывы, услышанные им в Лхасе о Доржиеве: «стал русским человеком», «живет в Москве, а не в монастыре», «одевается по-европейски» и т.п. Однако, подчеркнул он чекисту Петросьяну, «сам Далай-лама, видимо, считает, что Доржиев — человек серьезный, но окружающие круги влияют на его политику»(35).
Это было в 1928 году, сталинская пятилетка безбожия была еще впереди. В своей земной жизни Далай-лама XIII, скончавшийся в 1933 году, не узнает, как мученически закончит жизнь «состарившийся Доржиев».
Сначала Агвану Доржиеву, пытавшемуся примирить ламаистскую церковь с властью коммунистов в обновленческом движении, доведется пережить осквернение и разорение Петербургского буддийского храма, о чем свидетельствует его заявление 1920 года «заведующему отделом Востока народного комиссариата иностранных дел РСФСР тов. Янсону от представителя Тибета Агвана Доржиева», начинающееся словами: «Петроградский буддийский храм был построен на средства главы Тибета Далай-ламы и средства, пожертвованные Внутренней и Внешней Монголией, бурят-монголами и калмыками.
До мировой войны при храме жили тибетские, монгольские, бурят-монгольские и калмыцкие ламы, которые во время войны, (так деликатно называет Доржиев все, что произошло после 1917 года с Россией) ввиду чрезвычайной дороговизны жизни временно разъехались по своим странам. За отьез-
дом монахов заведующим храмом, библиотекой и храмовым имуществом был назначен профессор-санскритолог Щербатской. Но в 1919 году в доме при храме была расквартирована красноармейская часть, командир которой, уверив г-на Щербатского, что храму не грозит никакой опасности, запечатал его двери, а самого Щербатского выселил из его квартиры(…) Вскоре за выселением г-на Щербатского храм подвергся, как выяснено расследованием чрезвычайной комиссии, задержавшей семерых красноармейцев и отстранившей от должности их командира, неслыханному осквернению, погрому и разграблению. У центральной статуи Будды из гипса, в сажень высотой, оторвана голова и пробито большое отверстие в груди, из которого вытащены свитки священных изречений и молитв, написанных на тонкой бумаге, которые потом продавались на рынках на папиросную бумагу. Похищены из храма следующие священные вещи (…)». Далее идет список из шестнадцати пунктов, в том числе, например: «12. Библиотека, состоящая из ценных и редких книг на европейских, тибетском и монгольском языках, истреблена вся (…) Той же участи подвергся чрезвычайно ценный архив секретных и несекретных документов и писем, обрисовывающих взаимоотношения России, Англии, Тибета и Китая за последние 30 лет». Обратим внимание и на последний пункт заявления: «16. Кроме того, похищены принадлежащие лично мне европейские, тибетские и монгольские меховые и немеховые костюмы и белье, в силу чего я остался совершенно раздетым, не имея никаких средств на новую»(36).**
Потом, в 1934 г., во время повальных арестов участников якобы «Центра японского шпионажа», Доржиев был взят под стражу, но через три недели выпушен. Старика-лхарамбу увезли из Петербурга в январе 1937 года до финала разгрома востоковедов, включенных НКВД в этот «центр», в Бурятию «на
ацагатский аршан», то есть целебный источник при Адагатском дацане. Он был арестован 13 ноября 1937 года в Улан-Удэ. И в ордере на арест, и в протоколе единственного допроса 26 ноября того же года, сохранившихся в архиве КГБ Бурятии, содержится признание Агвана Доржиева, что он был одним из организаторов контрреволюционной пан-монголистской повстанческой террористической организации, конечной целью которой было свержение советской власти, а ее он лично ненавидел за закрытие монастырей и в целом за преследование религии… Здесь допрос был прерван, в протоколе другими чернилами написано: «По причине болезни». С сердечным приступом Доржиев был переправлен в тюремный госпиталь. Но и тогда, когда он находился там, в НКВД продолжали поступать доносы на него. В доносах сообщалось, что он собирает секретную информацию о вооружении, об экономическом положении колхозов, где он возбуждал антисоветские чувства у колхозников и т.д.
Доржиев умер в тюремной больнице 29 января 1938 года и похоронен в лесу около Челутаи, если вообще похоронен(37).
Добавим, что в той атмосфере интриг и политических хитросплетений, в которой пришлось жить Далай-ламе XIII, Агван Доржиев был одним из немногих, кому он безусловно доверял.
О ВЕЛИКОМ БЕГЛЕЦЕ - ИЗ «СЕКРЕТНЫХ ИСТОЧНИКОВ» И ПРЕДАНИЙ #
13 августа 1904 года шифром из Бомбея в МИД России было передано: «Получено сведение, что Далай-лама направился в Монголию»(38).
И закурсировали в Петербург телеграммы с секретными вестями об этом событии! Сообщались все слухи, предположения. Вот принятая по официаль-
ному каналу из Пекина шифровка от 7 сентября 1904 года: «Секретный источник. Китайский резидент в Тибете 6 сентября телеграфирует: Далай-лама бежал, как говорят, в Россию за вспомогательными войсками. Послано его разыскивать, ибо важно, чтобы он принял участие в завершении переговоров. Очевидно, к договору Янгхазбенда была только приложена оставленная в Лхасе при бегстве Далай-ламы печать. Здесь очень опасаются, чтобы в случае действительного его бегства в наши пределы и водворения его там не произошли осложнения»(39).
Теперь, через девяносто пять лет, когда известно, как развивались события, все эти секретные донесения, собранные в АВПР в тома, воспринимаются иначе, чем современниками. Нам важны подробности политических и людских отношений между участниками событий, и в этих подробностях — не в историческом романе, а в документах, свидетельствах современников, — оживает интереснейший момент азиатской истории XX века.
Далай-ламе XIII Тубдан-Чжамцо в тот момент, когда он принял решение бежать в Монголию, было двадцать восемь лет. Собирая о нем сведения среди тибетцев его окружения, Б.Барадийн во время командировки записал в дневник, какой он пользовался огромной популярностью у себя на родине за такие благие дела, как отмена смертной казни, преследование казнокрадов и взяточников и т.п. А каким же чудесным образом он был отыскан! Целую неделю вглядывались чиновники, посланные на поиски нового воплощения Далай-ламы в прозрачный лед озера, где обитала Лхамо, одна из Восьми Ужасных грозных божеств. И уже решили возвращаться, не дождавшись знака, как вдруг последний из чиновников, покидая озеро, увидел отражение бедного тибетского стойбища с домиком, где в открытую дверь виднелась женщина с ребенком… По приказу из Лхасы украдкой, одетые странниками, чиновники
стали расспрашивать всех живущих в районе озера, где может быть такое стойбище, — и отыскали!
Согласно молве, при Далай-ламе XIII должно произойти в Тибете важное событие. И оно, собственно, произошло с вторжением англичан! В дневнике Б.Барадийна, который называется «Дневник путешествия буддийского паломника-бурята по Халха-Монголии, Алашани и северо-восточной окраине Тибета Амдо. 1905—1907», приводятся также рассказы и о бегстве первосвященника. Будто бы, оправдываясь перед своим народом, он сел со спутниками на оседланных лучших коней, «когда англо-индийский отряд уже появился на виду у самой Лхасы», «обвинив противную партию в измене».
Верхами ушли из Лхасы с Его Святейшеством Агван Доржиев и другие близкие ему люди: эмч-хамбо, сойбон-хамбо, чотбон-хамбо, а также прислуга, потом их догнали еще несколько человек из свиты. Остановившись в монастыре старой секты Даглун-гомбо, чтобы совершить чару* против англичан, первосвященник напомнил жившему там ламе, почитавшемуся воплощением своего учителя Падмасамбхавы, который стал уговаривать его не ехать на север, пророчество Будды, что религия будет распространяться на север. Против своей воли лама стал совершать чару, но все-таки вынужден был отказаться ее продолжать, когда «в четыре угла его дома ударила молния…»
Члены свиты тибетского владыки рассказали также Барадийну, что возле реки Нагчу беглецам преградила путь депутация тибетцев, готовая любыми путями, «просьбами и силой», вернуть Далай-ламу. «Но тот гордо поехал вперед. Тибетцы не решились дотронуться до священной особы Далай-ламы, расступились. И отряд поехал свободно…»(40) В Цайдаме монголы встретили, записывал Барадийн, высоких
* По В.Далю, «чары — волшебство, волхование, колдовство, знахарство, заговоры», т. IV, с. 583.
беглецов с почетом, расстилая перед Далай-ламой белые войлочные потники. Меняя лошадей, Великий Беглец устремлялся дальше и дальше, он не заехал даже в Гумбум, где родился сам Цзонхава, основатель «желтой веры», — спешил в Монголию.
В дневниках Николая Рериха летом 1926 года сделана запись: «Тибетцы толкуют, что во время бегства Далай-ламы в 1904 году при проходе через Чантанг и люди, и кони почувствовали «сильное трясение». Далай-лама пояснил, что они находятся в заповедной черте Шамбалы»(41).
Немало подобных легенд существует о пути Великого Беглеца до монгольской границы. А вот что произошло далее, попробуем воссоздать в этой книге, ничего не придумывая…
17 октября 1904 года титулярный советник В.В.Долбежев, давно служивший в российском консульстве в монгольской столице, начал свои донесения в Петербург: «Ургинский хутухта, монголы шабинского (церковного. — И.Л.) ведомства готовятся к прибытию в скором времени в Ургу Тибетского Далай-ламы, проезжающего в настоящее время, по сведениям монгол, через халхаский Цзасактухановский аймак в сопровождении Агвана Доржиева и некоторой свиты. Осведомленный лишь в настоящее время ургинский маньчжурский амбань* также посылает на встречу Далай-ламе монгольского и китайского чиновников»(42).
А через несколько дней, 23 октября, его же уже более подробное донесение: «…Первое известие о предстоящем приезде в Ургу Далай-ламы принес прибывший в этот город нарочный из Тибета, привезший к Ургинскому хутухте от Далай-ламы письмо, в котором он, извещая о скором своем приезде,
* Амбань — наместник, губернатор. До отложения Внешней Монголии от Китая в 1911 г. в период правления маньчжурской династии Цин в Ургу назначался маньчжурский амбань, распоряжения которого исполнял монгольский амбань.
просит приготовить ему помещение. В середине октября прибыл в Ургу донир (один из приближенных) пользующегося большой популярностью в Западной Монголии ламы Гегена, сообщивший, что халхаский Сайн-ноен, а также и сам Геген с большими свитами выехали навстречу Далай-ламе(…)
В Урге совещание высших лам, на котором было решено встретить Далай-ламу с почетом, подобающим главе буддийского населения, приготовить для него помещение в старом хутухтинском дворце главного ургинского монастыря, а по пути следования устроить несколько встреч, из коих главная должна была состояться недалеко от Урги при участии хутухты, князей, лам и шабинцев. 16 октября ургинский хутухта выслал на встречу Далай-ламы своего донира и лиц свиты, а 19-го с той же целью выехали около 150 духовных лиц Монголии.
Монголы, неосведомленные в точности о причинах, побудивших Далай-ламу выехать из Тибета, считают его приезд в Монголию за великое счастье и пока нисколько не интересуются вопросом о том, какое именно положение будет создано в случае долговременного его пребывания в Урге(…)
Находящиеся в Урге тибетцы относятся к прибытию Далай-ламы нерадостно, т.к. до последнего времени верили в силу тибетцев и видят, что Далай-лама с отъездом из Лхасы лишился в Тибете того высокого положения, которое он занимал…»(43)
Вот так хотела встретить владыку столица Халхи, верная ламаизму. Информация консульского служащего зафиксировала настроение Урги до получения всяких указаний и распоряжений из Пекина. Титулярный советник, т.е. чиновник 9-го класса, добросовестно сообщал в Петербург то, о чем был осведомлен.
Получив от него сообщение, что Далай-ламу «примут с большим почетом как главу духовенства», что помещение для него уже приготовлено «в старом хутухтинском дворце главного монастыря»,
П.М.Лессар, тогдашний российский посланник в Пекине, телеграфировал оттуда 29 октября, что Ян-Чжи, назначенный Сининским амбанем, везет Далай-ламе 10000 лан, а также мелкие подарки и указание вдовствующей императрицы «употребить все усилия, чтобы убедить Далай-ламу поселиться в Синине у Куку-нора. Далай-лама объясняет свой приезд в Ургу желанием принести жалобу на китайского амбаня в Лхасе, который не оказал ему защиты. Здешние монголы, близкие Ургинскому хутухте, признают, что последнему приезд духовного главы будет неприятен. Его доходы уменьшатся, не говоря о том, что придется изыскивать средства для поддержания жалобы в Пекин, что всегда требует больших расходов». После этой информации российский посланник, хорошо знавший конъюнктуру, пускается в рассуждения, прогнозируя ситуацию, а следовательно, и отношение к Великому Беглецу.
П.М.Лессар писал в МИД в Петербург: «Поспешность или малейшее обострение положения будет гибельным для Далай-ламы. Если он мудрый правитель, он должен уметь ждать. Теперь весь вопрос для него обеспечить свое пребывание в Урге. Если каким-либо неловким поступком он даст повод к насильственному переселению в Синин, где он будет почетным узником, это будет его вина. Чтобы достигнуть цели, он должен быть при настоящих обстоятельствах по-прежнему вассалом Богдыхана. Он принесет жалобу, будет ждать ответа. Спешности не может быть. После столь трудного путешествия, как из Лхасы в Ургу, самое здоровье не позволит ему нового долгого перезда в Синин. Этого не может потребовать от высокого духовного лица и Пекинское правительство, если такой шаг не будет вызван его поведением»(44).
Этот «сценарий» окажется близок к жизни.
Пока же в нашем рассказе Далай-лама со скромной свитой, к которой присоединялись все новые и
новые почитатели — местные князья, продвигался по Халхе к ее столице. И по донесениям секретаря консульства Долбежева можно в подробностях представить это продвижение.
Возвратившийся в Ургу донир рассказал, что Далай-лама в монгольском дэли едет верхом на лошади или верблюде, на пути часто останавливаясь, чтобы принять всех жаждущих благословения. Вступив в Северную Монголию из Анчи в хошун Гендун-бейсе, он через Сайн-ноен-хан и Тушету-ханский аймаки шел в Ургу «кратчайшим зимним путем».
«В Западной Монголии Далай-ламе всюду оказывали большой почет, навстречу ему выезжали князья, монгольские чиновники, через сомоны которых он проезжал, и стекалось большое количество богомольцев, которых Далай-лама принимал на каждой остановке», — сообщал В.В.Долбежев, подчеркивая, что монголы всюду «делают ему щедрые пожертвования»: так, лама Геген поднес ему 20 тысяч лан серебра и 100 верблюдов(45).
К столице Халхи двигалась уже не горстка всадников, а огромный растущий караван. За Великим ламой шли два брата-князя из-за Куку-нора, местная знать. Слышна была не только тибетская, монгольская, бурятская, но и китайская речь. Двенадцать китайских солдат при офицере сопровождали высланных навстречу из Урги чиновников, которым надлежало не только поприветствовать столь высокого гостя, но и следить за его продвижением. «Согласно вполне достоверным сведениям, — извещал Долбежев Петербург, — при передаче маньчжурским чиновником приветствия амбаня Далай-лама сказал: «Я имел намерение ехать в Пекин, но не знал дороги, в настоящее время еду в Ургу — недалеко от Пекина. Поживши там, назначу срок приезда в Пекин»(46).
«Негласно посланный» из российского консульства в Урге переводчик еще на 25-й почтовой стан-
ции встретился с Агваном Доржиевым, который, дав ему для положенного приветствия свой хадак, провел его к Далай-ламе. Первосвященник, спросив переводчика: «Спокойно ли в России, здоров ли Государь Император, имеет ли наследника?»*, а также поинтересовавшись, как идут военные действия, подарил несколько лан серебра и попросил передать в российское консульство свой хадак.
— Вероятно, увидимся…
Знал ли он о начавшемся переполохе в Урге? Маньчжурский амбань, официальный представитель пекинской власти Дэ-лин считал, что он возглавит торжественную встречу высокому гостю, а находившийся с Дэ-лином «в крайне враждебных отношениях» хутухта принял решение отдельно встречать Далай-ламу, причем держал решение «в строгом секрете». Кто же в конце концов встречал его в монгольской столице?
ВСТРЕЧА В УРГЕ #
«14 ноября в холодный ветреный день состоялся с нетерпением ожидавшийся населением въезд Далай-ламы в Ургу», — так начал свое донесение об этом историческом дне статский советник В.Ф.Люба, бывший драгоман консульства, получивший повышение и теперь ставший консулом. Как член кяхтинского отделения ИРГО он писал статьи и публиковался. И благодаря его склонности к литературной деятельности мы можем сегодня живо представить тот день по его описанию:
«…С раннего утра Урга была вся на ногах: известно было, что последний ночлег первосвященника был всего в 10 верстах от города. Оба амбаня уже
* По легенде, Николай II просил Далай-ламу послать ему сына; Агван Доржиев привозил ему от Владыки тибетские пилюли для государыни.
выехали в приготовленную от хутухты желтую палатку, но с беспокойством и удивлением замечало население, что сам хутухта отсутствует. Ламы замешались в толпе; между тем при парадной встрече они должны были выстроиться в два ряда в своих желтых дамских одеяниях, с трубами впереди, с колокольчиками и благовониями в руках, а носилки с Далай-ламой должны были проследовать среди их рядов. Только несколько дней спустя стало известным, что на вопрос о встрече Далай-ламы хутухта распорядился продолжать и в этот день богослужения в кумирнях и занятия в школах.
В момент прибытия Далай-ламы к почетной палатке, где его ожидали оба амбаня, народ хлынул со всех сторон, чтобы рассмотреть его поближе, произошла свалка, во время которой тибетцы, сопровождавшие Далай-ламу, желая восстановить порядок, ударили несколько человек нагайками. На Далай-ламу эта свалка произвела столь неблагополучное впечатление, что он, пробыв в палатке около 2 минут, сел на носилки и быстро уехал далее в Ургу, где по распоряжению хутухты для него было приготовлено помещение в Ганданском дворце… С Далай-ламой, — уточняет В.Ф.Люба, — совершили путешествие из Лхасы кроме Агвана Доржиева пять высших лам, восемь лам богослужения, хранитель его печати, которую он с собою привез, переводчик и 30 человек телохранителей. По сведениям, сообщенным самим Далай-ламой, он выехал из Лхасы ввиду приближения английской военной экспедиции с твердым намерением искать убежища в России 13 июля 1904 года и пробыл в пути вместе с остановками более 4 месяцев»(47).
Итак, ургинский хутухта не соизволил приветствовать первосвященника в момент его торжественной встречи у города. Более того, и не тотчас же приедет к нему, показав тем самым сразу свое отношение к его появлению в Монголии. Лишь на четвертый день
его приезда хутухта совершенно неожиданно прибудет к Далай-ламе с визитом. И, как сообщалось в официальном донесении в МИД, «приняв хутухту, Далай-лама почти все время молчал и после нескольких незначительных фраз хутухта удалился…»
О негостиприимстве и грубости богдо-гэгэна в ту пору говорили во всех домах Урги, сравнения высоких лам было не в пользу последнего, кстати, «перерождающегося в Тибете с соизволения Далай-ламы».
Об Урге и богдо — необходимое отступление. Собственно Ургой (от «орго» — ставка) называли монгольскую столицу иностранцы. Сами монголы называли местопребывание своего «живого бога» Их-Хурэ (Большой Круг). После знаменитого на весь мир Каракорума, столицы монгольской империи чингисидов, ханская ставка у кочевого народа долго оставалась кочевой. Лишь в середине XVIII века она не снялась с долины рек Тола и Сельба, осталась у подножия священной Богдо-улы, сказочно красивой гряды, протянувшейся по степи с востока на запад. По крайней мере в 1779 году в Пекин была направлена петиция о том, чтобы было разрешено селиться постоянно на Сельбе. Печать и разрешение пекинского императора привезли курьеры из-за Великой китайской стены, возведенной некогда для защиты от грозных монголов, теперь — в Степь к покорившимся, прозябавшим кочевникам.
Уже не было в живых Занабазара (1635—1724), основателя монастыря, выросшего в главный город Халхи, — внука Абатай-хана, вернувшего в монгольские степи буддизм, сына тушету-хана Гомбодоржа, владевшего центральным аймаком Халхи. Занабазар побывал в Тибете и был удостоен Далай-ламой V титула Ундэр-гэгэн, т.е. «Высочайший». Он принял веру буддийской школы гелукпа («желтых шапок»), стал духовным правителем монголов, сделав ламаизм государственной, официальной религией. Но он же сознательно и добровольно отдал свой
народ под покровительство маньчжуро-китайской империи. И двести двадцать лет будут распоряжаться китайские наместники в Халхе. Император Кань-си прислал в Их-Хурэ (Да-Хурэ — по-китайски) своего губернатора. Этот первый амбань запретил менять произвольно стоянку ставки. И отчасти поэтому Их-Хурэ — Урга — перестала кочевать. Дом китайского амбаня в монгольской столице оставался едва ли не самым важным до того исторического момента, когда, провозгласив независимость своей страны, не вступил на ханский престол, приняв тем самым и светскую власть, 15 декабря 1911 года последний богдо-гэгэн Джебцзундамба-хутухта, удостоенный уникального титула «Многими возведенный» (по-монгольски, «Олноо оргогдсон», на санскрите — «Махасамати»), а также «Наран Гэрэл-ту» («Испускающий солнечные лучи»).
Китайская часть Урги — Маймачен — вырастет в шести милях от резиденции «живого бога» в городок со своими храмами, жилыми кварталами, бесконечными лавками, садами-огородами, со своими городскими воротами, запиравшимися на ночь… Согласно ламскому запрету селиться возле «живого бога» на расстоянии человеческого голоса, за Сельбой, пересекавшей долину, на пустынном холме образовался в начале нашего века и русский консульский поселок (официально консульство России было открыто в 1861 г.), с православной церковью, плацем для казачьего конвоя, двухэтажным кирпичным выбеленным зданием консульства, с русскими окнами с резными наличниками (у китайцев между частыми, сеткой, переплетами по старинке нередко еще была наклеена бумага вместо стекол).
Собственно Их-Хурэ («Курень», как говорили русские) раскинулся в центре долины. Он хорошо просматривался с гор, окружавших долину. Таким увидел его и Далай-лама, торжественно внесенный на желтых носилках в город. Командированный в
1906 году в Монголию полковник Генерального штаба В.Ф.Новицкий напишет: «Первое, что бросается в глаза при въезде в долину, это ряды белых субурганов, возвышающихся у северо-западной оконечности города. Сам город, хорошо видимый с соседних горных склонов, не производит хорошего впечатления своей серой, однообразной массой построек, среди которых лишь золоченые ганжиры (золоченые шишки на кровлях дацанов) монгольских храмов вносят некоторое разнообразие в неприветливый характер этой картины»(48).
Далай-ламе, покинувшему свой дворец Потала, который, по описаниям, равен современному зданию в 13 этажей высотой, наверняка бросилась в глаза «низкорослость» монгольской столицы. В то же время, проделав долгий путь через пустынные гоби и степи (от Лхасы до Урги по прямой считалось 3250 верст), он должен был оценить открывшееся перед его взором море юрт с яркими, сверкающими позолотой крышами храмов — главный город скотоводов-кочевников.
При всей кажущейся иностранцам хаотичности застройки Урги у города была традиционная планировка: вокруг собственно ставки богдо-гэгэна эдакой подковой располагались 28 аймаков. Как написал полвека пробывший здесь российским генеральным консулом Я.П.Шишмарев в «Объяснениях к фотографическому альбому видов Халхи» (но по каким-то причинам не вышедшему), «28 кварталов или общин, устроенных княжествами с целию, чтобы приезжающие из них на поклонение могли находить покровительство и попечение»(49). А профессор А.М.Позднеев, побывавший здесь в 1892 году, занимавшийся специально изучением аймаков, чтобы определить по спискам казначея число ургинских лам, написал, что «аймаки составляют теперь не что иное, как участки, на которые разделяется монастырь для удобства администрации. Ламы каждого
аймака составляют как бы отдельный приход, все они живут в одном месте, и их дома располагаются вокруг их аймачной кумирни»(50). Чем богаче были пожертвования хошуна, тем представительнее его дацан и добротнее хашаны вокруг него в Урге.
Над главными кумирнями Их-Хурэ в золоченых рамках были укреплены императорские доски, сообщавшие, какие имена китайский император дал храмам. В тот год, когда Далай-лама поселился в Урге, в центре «Куреня» над главным храмом возводимой резиденции младшего брата хутухты по имени Лувсанхайдав, строившейся, как все сумэ в Монголии, с четырьмя воротами и четырьмя храмами, — прибили новенькую доску. Она сообщала, что маньчжурский император Гуаньсю дал храму имя «Распространяющий милосердие». Но и тогда, и по сей день его называют Чойжин-ламын-сум, поскольку брат хутухты был главным прорицателем-чойжином.
Несмотря на национальную планировку и центра, и всех районов Их-Хурэ, в архитектурном облике ее культовых зданий проступало смешение тибетского и китайского стилей. Трон хутухты возвышался в самом монгольском из них — цогчине, который, по преданию, был заложен еще Ундэр-гэгэном Занабазаром, но много-много раз перестраивался и расширялся, только на южной стороне его было пять дверей (каждая шириной в блок стены). В этом гигантском квадратном фахверховом здании было 108 колонн (как томов с буддийскими заповедями в «Ганжуре»!). Они поддерживали крышу храма, украшенную не только позолоченным ганжиром, но и по всем четырем углам жалцанами, символизирующими распространение Учения Будды.
Официальной резиденцией богдо был богато украшенный позолотой Дучингалбын-сумэ, то есть «Храм сорока мировых периодов». Восстановленный после пожара 1892 года, он имел двухярусный гонхон (башенку), сверкавший на солнце золотом,
увешенный вокруг маленькими колокольчиками, «нежные и серебристые звуки» которых, по восторженному описанию А.М.Позднеева, разносились по ветру. На южной стороне желтой ограды «Храма сорока мировых периодов» была площадь поклонений, на ней на пожертвования китайского императора в 1883 году были сооружены многоярусные триумфальные ворота Ям-пай, покрытые массивной, украшенной резьбой китайской крышей.
Кроме цогчина и Дучингалбын-сумэ в центре монгольской столицы самыми примечательными были историческая святыня — юрта Абатай-хана (Барун-урго) и самый высокий на тот момент, когда Далай-лама жил в Урге, храм Майдари тибето-монгольской архитектуры.
Поодаль за Толой, почти у подножья Богдо-улы, высились зимняя и летняя резиденции хутухты. За их оградами всегда толпились богомольцы, почитатели «живого бога».
Достопримечательностью Урги был многослойный базар, где торговали всем, от лошадей и верблюдов до сушеного сыра. В рядах здесь были лавки-мастерские, в которых ремесленники — монголы и китайцы — изготавливали серебряные поделки, так высоко ценившиеся в юртах кочевников: выколотные оправы для деревянных пиал-аяг, украшения-бляхи для седел, уздечек, оправы для огнива и кресала, кольца, подвески и т.д. Бродя по базару уже в 1926 году, Ю.Н.Рерих, сын великого художника, известный ученый-востоковед, увидел также тибетские лавки Рибо-цзэ-нга-пу-цзу, где продавались «изображения святых и предметы культа, изготовленные в Долонноре или в знаменитом монастыре Утайшане»(51). Рерих писал, что в ургинских лавках можно было купить жертвенные светильники, бумбы — вазы, павлиньи перья, дамары — барабанчики, дунчжэны — длинные трубы и раковины, тюфячки-подушки для восседания лам, благовония из
Тибета и Китая, особо ценились на базаре благовонные палочки из лхасского монастыря Сера…
Во все времена в столице велись тяжбы, чтобы сохранить компактность базара, то и дело подкатывавшегося к холму, который занимал известный за пределами Монголии монастырь Гандантэгчинлин, то есть «Обитель Великой Колесницы», именуемой «Местом Добродетели», первое учебное заведение ламаистской церкви в Монголии, имевшее право присуждать звания познавшим курс цанида, высшей богословской науки.
На картине монгольского художника Жугдэра «Их-Хурэ» (1913) видна, во-первых, четкая планировка города богословов, во-вторых, впечатляюще передана многочисленность монастыря, в котором, по свидетельству всех известных путешественников, число лам доходило до десяти тысяч. Правда, как известно, «тумэн» испокон веков означало «тьму», то есть великое множество, так что десять тысяч монахов в Гандане — тумэн — число условное.
Число жителей столицы кочевого народа было необычайно подвижным, то и дело прибывали из степи богомольцы со своими юртами, араты пригоняли скот на продажу, торговцы привозили товар, снимались с места пожившие и закончившие свои дела и т.д. Особенно многолюдным становился город в дни больших праздников.
Может быть, самым любимым, почитаемым был праздник, посвященный грядущему Будде — Майтрейе, по-монгольски Майдари. На картине Жугдэра обозначена дорога, окружавшая подножие холма с монастырем Ганданом, по которой ежегодно проходила грандиозная процессия «Круговращение Майдари».
В описываемое время, когда там была резиденция Далай-ламы, в Гандане еще не было самого заметного храма Мэгжид-Жанрайсига, строительство которого было начато после провозглашения Мон-
голии независимым государством в конце 1911 года. В этом каменном, самом высоком здании Урги будет установлена привезенная по частям из Долоннора фигура бурхана, дарующего милосердие и, между прочим, исцеляющего незрячих, что было актуально для слепнущего богдо.
Все остальные монастырские здания Гандана были скромны по размерам. Самым впечатляющим, что хорошо передал ургинский художник, была армада ламских хашанов-дворов, лепящихся вокруг храмов подобно сотам гигантского улья. Их было тумэн — «тьма»…
В храмах Гандана восседали ставшие реликвиями забальзамированные V и VII богдо-гэгэны. Здесь был приготовлен храм и для шарила, то есть мумии с позолоченными лицом и кистями рук, облаченной в парадные одежды покинувшего этот мир последнего духовного правителя Монголии. На нем, VIII богдо-гэгэне, специальным указом правительства Народной Монголии в 1924 году заканчивалась плеяда перерождений главы монгольской церкви. Он якобы закончил свое земное воплощение, и поиск следующего запрещался законом.
Революционное правительство не тронет VIII богдо-гэгэна, он умрет 20 мая 1924 года в возрасте пятидесяти четырех лет в своем дворце. Приехавший буквально через неделю после этого события в Ургу, чтобы знакомиться с работой созданного Ученого Комитета, Б.Барадийн в путевых записках зафиксировал: «Поговаривают, что будущий перерожденец уже родился в хошуне Джонон-вана в Ханхентейском аймаке (бывшем Цеценхановском)»(52).
Считалось, что сам Далай-лама, когда в 1573 году в южном Тибете скончался мудрый Таранатха, возглавлявший секту Жонан-ба, указал его воплощение в монгольском правителе. Обзору деяний всех хубилганов Таранатхи в Халхе посвящено известное исследование А.М.Позднеева «Ургинские хутухты»,
вошедшее главой в первый том его труда «Монголия и монголы». В нем приводится история их нахождения в Тибете, торжественного привоза в Монголию и т.д. Лишь первый — Занабазар — был монголом. И вот теперь, в 1924 году, народ нашел в монгольском кочевье воплощение покинувшего земную жизнь VIII богдо-гэгэна. Однако поиски нового хубилгана были объявлены противозаконными.
И все же IX Джебцзундамба Римпоче был найден в Гоман-дацане в Тибете. И уже Далай-лама XIV подтвердил его статус. Однако он ушел в мир, женился, живет среди тибетских беженцев в Индии и по приглашению монголов посетил Улан-Батор, где мог бы стать главой ламаистской церкви.
Храм в Гандане, где должен был храниться шарил (мощи) VIII богдо, оказался пуст. Я уверена, что в 1924 году ламами было проделано бальзамирование, но куда и как исчез шарил, нам уже не узнать.
После полного разгрома ламаистской церкви в конце 1930-х годов, когда были разграблены и уничтожены почти все дацаны, расстреляли высшее духовенство, объявленное верхушкой контрреволюционных заговоров. Рядовые же служители церкви, сняв крамольные желтые одежды, растворились в общей массе граждан Монгольской Народной Республики.
Придя на службу в Цаган-сар (Новый год) в цогчин Гандана в 1960 годы, я увидела чуть больше десятка пожилых людей в желтых дэли, как-то по-любительски, неуверенно творящих молитвы, и все время вспоминала магическое «тумэн» — десять тысяч лам, приводимое в книгах путешественников. Горстка лам 1960-х годов должна была свидетельствовать, что в республике, где по конституции церковь отделена от государства, никто не собирается преследовать священнослужителей, свободно выражающих свое вероисповедание. Но ярким свидетельством того, что все корни ламаистской церкви в
МНР были перерублены, показалось то, что хамбо-ламой Гандана, единственного действующего на территории МНР (из почти восьмисот до 1921 года) монастыря, был назначен сотрудник библиотеки Академии наук, работавший в тибетском книгохранилище и читавший по-тибетски, пошедший служить в Гандан, как в любое учреждение, а не по глубокой вере, не за свои заслуги перед церковью.
Трагична и позорна история разгрома ламаистской церкви социалистическим режимом. Побывав в Улан-Баторе в декабре 1989 года, я, конечно, провела полдня на монастырском холме, продуваемом холодными ветрами, малолюдном в будничный день. Мы заглянули в классные комнаты, со столами и доской, как в обычной школе, где теперь обучаются 45 юношей — будущих лам. Неловко было вспоминать, что именно в Гандане велись цанидские диспуты, представлявшие собой состязания высокообразованных богословов. За учительским столом сидел не ученый, а просто состарившийся лама Данзан, один из тех, кто пришел в открытый с разрешения правительства монастырь в конце 1950-х годов. Выпускники вузов учат будущих лам не только тибетской грамоте, но и старомонгольской письменности, которую знают немногие, но к которой решено вернуться теперь в Монголии.
Больше часа бродили мы по пустынным переулкам вокруг храмов в поисках старика-сторожа, у которого был ключ от запертого на амбарный замок отреставрированного храма Мэгжид-Жанрайсига. Пустой огромный храм не отапливался, и старик пошел к кому-то в юрту греться. Расспрашивая людей, петляя от хашана к хашану, мы все же отыскали сторожа, открывшего нам храм. Колонны из высоченных лиственниц были заново покрашены красной краской, приведены в порядок все балки, лесенки, карнизы и т.д. Но храм был пуст. И след размонтированной 28-метровой фигу-
ры, отлитой из меди, с позолоченными лицом и руками, богато изукрашенной, доверху наполненной всякими книгами, целебными травами и другими дарами, утерян. Самое вероятное — вместе с другими разломанными, покареженными бурханами на железнодорожных платформах он был по приказу маршала Чойбалсана отвезен на переплавку в Россию в счет помощи Красной Армии, сражавшейся с немецкими фашистами в 1941 году — на уральские военные заводы, тогда с засекреченными названиями «Н-ские».
Объявив о сборе средств на новый бурхан, который монгольские ваятели решили сами отлить, специально созданный комитет в апелляции к народу в 1990 году вспомнил, что живший в Гандане Далай-лама XIII благославлял в 1905 году создание нового храма и бурхана. В 1996 году в отреставрированном храме Мэгжид-Жанрайсиг установлен созданный современными монгольскими мастерами бурхан (освящен 27 октября 1996 г.)
Но вернемся к событиям 1904 года.
БОГДО-ГЭГЭН ПОКАЗЫВАЕТ ХАРАКТЕР #
Восьмой Джебцзундамба-хутухта (1870—1924), глава ламаистской церкви в Северной, Внешней Монголии, найденный в Тибете, был старше Далай-ламы на шесть лет. Он не отличался благочестием, что не могло, естественно, понравиться прибывшему в Ургу Его Святейшеству. Последний хутухта открыто нарушил обет безбрачия, обязательный для лам, молитвам предпочел кутеж и развлечения.
Пытаясь проанализировать противоречивый характер правителя страны, в которой он был на дипломатической службе, В.Ф.Люба посылал в связи с возросшим интересом к событиям в Урге вышестоящим чиновникам Петербурга сочинение явно не
по ведомству: «С юных лет наряду с чертами благородного и благодарного человека сильного и независимого характера, хутухта часто проявлял упрямство и необузданность. Всем памятно, как он отстаивал своего старого учителя и как на требование пекинского правительства выдать его для предания суду хутухта взял старика к себе во дворец и ответил: «Теперь пусть возьмут». Всем монголам известно, с какой горячностью вступился он перед Пекином в защиту народа, когда ныне уволенный амбань Дэ-лин, не довольствуясь обычными поборами, начал грабить население, с какой смелостью хутухта отказывался от свидания с Дэ-лином, с какой твердостью довел дело до конца, настояв на его удалении от должности, несмотря на протекцию последнего при дворе.
Наряду с такими проявлениями сильного и благородного характера, религиозных монголов не могли не шокировать его постоянные попойки, открытое появление с монголкой, женой одного из умерших князей, и много бестактных выходок, которые он позволял себе в присутствии богомольцев и во время народных празднеств»(53).
Пареллель между обоими первосвященниками, оказавшимися вдвоем в монгольской столице, проводилась тогда всеми, кто попадал в Ургу, и всегда не в пользу богдо-гэгэна. Возглавлявший большую депутацию российских бурят духовный глава Забайкалья бандидо-хамбо Чойнзон Иролтуев с умилением рассказывал консулу, что все они были удостоены «личного поучения Далай-ламы относительно основания веры» и были поражены «его ученостью, начитанностью и проницательным умом», в то же время ургинский хутухта «сам служит редко, поучений не читает и ограничивает свою деятельность приемами паломников, являющихся с прошениями»(54).
Примером того, как богдо был строг с подданными, беспрекословно выполнявшими его приказа-
ния, может служить история, записанная Ф.И.Щербатским в дневнике 1905 года. Она произошла лет десять назад, но о ней не забывали. Однажды зимой, когда выпало очень много снега и Монголия бедствовала от этого белого дзуда (бескормицы), богдо-гэгэн наложил пост на 22 дня. А поскольку монголы обычно в эту пору только мясо и ели, особым соглядатаям не составило труда узнавать в грянувшие холода, подъезжая к юрте, где варится мясо, а где — нет. Восемьсот монголов посадил тогда молодой хутухта в колодки за непослушание и разврат. Однако то, что он позволял себе, не позволял ни один из его предшественников.
О разгульной жизни 8-го богдо-гэгэна известно великое множество всяких историй. Вот «курьезные вещи», которые проделывал хутухта, записал в дневнике П.К.Козлов: сначала, мол, он имел «прислужек-лам, особенно одного фаворита, — ласкался, нежничался с ним, затем завел красавицу-монголку, редкую по красоте, стройности и тонкости черт напоминавшую европейскую девушку, нежели монгольского происхождения. Любимец же лама был сослан в Долоннор пасти баранов.
Красавица с европейскими чертами лица не вынесла образа жизни хутухты, почти ежедневно напивающегося вином (шампанским и коньяком) допьяна. Она взята была неким чиновником, а хутухту получил другую девицу-монголку, которая под названием Дарехэ (т.е. Дарь-эхэ) важно разъезжает с ним всюду, стреляет из лука, ловит рыбу на удочку, пьет и не напивается. Хутухту не стесняется ночью врываться в дом своих знакомых коммерсантов и пировать с ними до утра».
Далее Козлов рассказывает о любимом развлечении богдо, жертвами которого были ламы разного звания: «Хутухту, стреляя из пушки холостыми снарядами, потешается над ламами: сажает их в таз и сотрясением воздуха отбрасывает, тот, стоня и охая,
переваливается с бока на бок, умоляет о замене другим; с этим новым проделывается та же история, и так без конца»(55).
Именно об этом, как и других подобных «развлечениях» богдо, можно прочесть не только в неизданных дневниках, но и книгах разных авторов. Посвятив первосвященнику монгольской церкви большую запись в дневнике, Козлов сообщал, что тот живет вдали от довольно грязной Урги на берегу реки Тола в доме, который является копией российского консульства, только ориентирован фасадом не на юг, «на чудную Богдо-ула», а на восток(…) Любя породистых собак, богдо-гэгэн заплатил в то время за дога около двухсот рублей. «Слон, обезьяны и другие животные также стоят недешево, — продолжает Козлов. — Окружающие гегена воруют, наживаются»(56). Немалая часть подношений оседала у них, но и того, что доходило до богдо, с лихвой хватало на то, чтобы кутить с размахом.
И тем не менее в любой сложной ситуации князья Халхи сплачивались вокруг этого человека, облеченного духовной властью над всеми монголами.
Об этом свидетельствовал в записке на высочайшее имя генеральный консул в Монголии Я.П.Шишма- рев, полвека проработавший в этой стране и знавший 8-го богдо-гэгэна с того момента, как его ребенком с родителями привезли из Тибета в Ургу. В этой записке от 4 января 1905 года Яков Парфентьевич писал свое мнение о положении Далай-ламы в Урге, называя его «довольно фальшивым»: «В то время, когда хутухта пользуется привилегированным, легально установленным порядком почета маньчжурскими правителями и другими властями, Далай-лама может быть игнорирован, если китайские власти сочтут это нужным».
Понимая, что Великий Беглец ждет определенного ответа из Петербурга, Шишмарев прямо пишет, что Лхасе подавался повод «рассчитывать на
покровительство и поддержку России, и Далай-лама был уверен в готовности принять его к нам и в участии в нем и в судьбе самого Тибета», он стремился в русские пределы, а в это время «астраханские калмыки готовили для него помещение, забайкальские буряты мечтали принять его у себя в Забайкалье…» Ветеран дипломатической службы в Монголии, находившийся, кстати, в долгосрочном отпуске в Петербурге, полагал в начале 1905 года, что временный переезд первосвященника буддистов в Россию «только бы усилил гонение со стороны китайцев, не пренебрегающих никакими средствами и хитростями». В то же время, пишет Шишмарев, «нельзя отрицать, что теперь Далай-лама становится еще более важным орудием в наших руках для русского обаяния и укрепления русского престижа в обширных странах ламаизма, которое не утратило бы лишь связи с тибетскими влияниями». Каков же выход, по его мнению? Что делать с Далай-ламой, ждущим определенного ответа из Петербурга? «Надобно, чтобы он был субсидирован Россией и избрал местом пребывания Юго-Запад Монголии, Южный Кукунор или границу Тибета»(57).
Полмесяцем раньше посланник П.М.Лессар предостерегал из Пекина: «Задача Доржиева и его близких — вовлечь нас в Тибетское дело и получить наши субсидии»(58). Росло число шифрованных телеграмм, депеш в МИД в Петербург — и все об одном: как поступить с Великим Беглецом, уехавшим из Тибета «на север»?
В то же время возрастал поток паломников-буддистов к нему в Ургу. Множились пожертвования в его (а не богдо-гэгэна) казну. Люди дарили Великому ламе все самое лучшее, дорогое, диковинное. В декабре 1904 года консул В.Ф.Люба шлет паническую телеграмму начальству: «Далай-лама просит разрешения отправить Государю Императору приветственный подарок и дикую верблюдицу. Прошу
указаний, что ответить»(59). Судя по тому, что эта дикая верблюдица будет прохаживаться за монастырской оградой Гандана возле пристанища высокого гостя и через полгода, одобрения из Петербурга не последовало.
И за те девять месяцев, что проведет Далай-лама в Урге, богдо-гэгэн не только не пожелал как-то скрыть растущую неприязнь к нему, но и всячески принародно старался его оскорбить. Он и не встретил главу буддийского мира у ворот своего города, и, хотя напористого Дэ-лина уже сменили в Пекине на вежливого, обходительного Ян-Чжи и богдо-гэгэну нечего было ссылаться на конфликт с амбанем, заехал к нему как бы ненароком на четвертый день не только со своей Дарь-эхэ, но и, как утверждала молва, в подпитии. Вынужденный пригласить Далай-ламу со свитой к себе во дворец (даже лошадей прислал за ними), пересилить себя не смог, и вел себя так, что визит был коротким. Облегчения городу, ждавшему разрешения начавшегося противостояния, он не принес. Потом богдо велел выбросить из храма трон, поставленный для Далай-ламы рядом с его троном, и не только не приглашал высокого гостя на празднества и «не замечал» затопивший Ургу поток паломников, но и открыто предпринимал шаги к выдворению ненужного ему гостя.
Богдо шлет богатые подарки в Пекин. Он решается на гурум — религиозное действо, способное умилостливить богов и избавить его от непрошенного гостя. Об этом дневниковая запись Ф.И.Щербатского 16 июня 1905 года: «Узнал от одного китайца, что будто бы в Хурэ служили гурум, дабы избавиться от присутствия Далай-ламы по предложению гегена. Сделана была очень красивая башня (Сор, то есть ярко раскрашенная трехгранная пирамида из теста, сделанного из дзамбы, поджаренной ячменной муки. Ею ламы привлекают духов, чтобы потом их сжечь с Сором), увешанная хадаками и
прочими украшениями. Сам Лама сделан из соломы и одет в красивые одежды, затем верблюд, бык и козел — все это на площади позади Хурэ, где гегеном дорога поставлена, богиня (в тексте так; возможно, это было изображение Лхамо, покровительницы Лхасы? — И.Л.) сожжена, а Далай-ламы шапка попала в огонь, остальное разодрано и тоже брошено в огонь, животные же увезены обратно»(60).
Но даже если этого сенсационного тайного действа и не было, во всей истории с уходом Далай-ламы из Лхасы богдо-гэгэн, духовный глава Монголии, не покажет себя мудрым правителем, которому выпала честь достойно принять Его Святейшество. Он этого не сделал!
С ВЫСОЧАЙШЕЙ ПОМЕТОЙ #
На многих документах дела № 1455 в АВПР за 1905 год сверху приписано: «На подлинном Высочайшая помета», а то и слова царской резолюции. В этих депешах оживает не только хроника событий, но и дипломатические интриги вокруг Великого Беглеца, так доверчиво, безоглядно пустившегося верхом на коне на север…
Расшифрованные, переписанные, пронумерованные, они читаются сегодня, почти через сто лет, как страницы авантюрного романа(61).
«Секретная телеграмма т.с.* Лессара. Пекин, 13 января 1905 года. Люба уведомляет, что через Доржиева Далай-лама сообщил требование Китайского правительства, чтобы он выехал в Синин весной — с наступлением оттепели, то есть в марте или апреле. Далай-лама крайне встревожен, но предпочел бы вернуться в Тибет и просит совета Императорского правительства. В настоящее время здесь трудно что- либо сделать для продления его пребывания в Урге.
* Т.с. — тайный советник.
Все изменится, если к концу марта выяснится положение в Маньчжурии, но если этого не произойдет, то нам придется принять серьезное решение: или примириться с удалением Далай-ламы в Синин, или же дать ему приют в наших пределах.
(…) Оказание Далай-ламе гостеприимства в России также сопряжено с неудобствами и к нему можно прибегнуть только в крайности, но оно не лишено и выгод, от которых было бы, может быть, нежелательно отказаться. Монголы не фанатичны, но раз Далай-лама будет в наших пределах, от нас будет зависеть создать новый центр буддизма и придать ему такую обстановку, которая во всяком случае даст нам серьезное орудие для давления на Китай(…)
Если Далай-лама был вассалом Китая в качестве правителя Тибета, то как глава религии он не подданный какой-либо отдельной страны и от него зависит выбор места пребывания (…)» В Кяхту же перевезти его будет трудно, рассуждает дипломат, поскольку «китайцами приняты меры для недопущения Далай-ламы в наши пределы, и он охраняется очень бдительно (…)» Далее П.М.Лессар рекомендует попытаться «частным образом посоветовать здесь восстановить Далай-ламу в Тибете», «в случае неудачи и обострения отношений сообщить ему о возможности поездки в Кяхту (…) желательно возможно позже».
На этой секретной телеграмме собственноручно Его Императорским Величеством начертано: «Я продолжаю держаться мнения, что поездка Шишмарева в Ургу будет крайне полезна, следует разработать инструкцию для него с ведома наместника». Николай II продолжал считать Я.П. Шишмарева, которому было уже 72 года, больного, слабого глазами, человеком, способным в Монголии на месте решить любой вопрос.
15 января 1905 г. Шифром в проекте секретной телеграммы посланнику в Пекин: «Сообщаю Вам для
сведения нижеследующую переданную Наместником телеграмму генерал-лейтенанта Надарова из Харбина от 7 января: «Селенгинский уездный начальник Балкашин, возвратившись из поездки, доложил: виделся в Урге с Далай-ламой, который намеревался ехать в Россию, согласно старых отношений к ней, и надеялся на встречу. Ныне просит русское правительство дать ему указания (так! — И.Л.) и советы о переговорах с Англиею. Далай-лама обижен тем, что его в Урге не встретил консул, а только секретарь консульства, и на дальнейшие сношения консула через секретаря. Просит, не найдет ли правительство возможным назначить к нему, Далай-ламе, особого чиновника русского, через которого он мог бы вести переговоры. Далай-лама спрашивает, не разделена ли сфера влияния, причем Тибет и юг Монголии отдан англичанам, а север Монголии — России. Эти пожелания передал мне и бурят Гелсанов (Галсанов. — И.Л.), который ранее бывал в Тибете, а теперь представлялся Далай-ламе вместе с нашим хамбо-ламою (т.е. Ч.Иролтуевым. — И.Л.).
Китайское правительство употребляет все средства удержать в Китае Далай-ламу, прислало опытного чиновника, сининского амбаня Ян-Чжи с приказом Императора ехать в Синин. Далай-лама отказался. Амбань телеграфировал в Пекин и получил приказание быть при Далай-ламе облеченным властью ургинского губернатора. Император через губернатора поднес Далай-ламе 8000 лан серебра, а Императрица подарок в две тысячи.
Буддисты отовсюду стекаются на поклонение Далай-ламе, значение ургинского хутухты пало. Положение Агвана Доржиева, единственной нашей связи, опасное».
18 января 1905 г. На стол царю (есть Высочайшая помета). Секретная телеграмма статского советника Люба из Урги: «Из Тибета прибыли сюда представители духовенства, монастырей и народа просить Да-
лай-ламу возвратиться, передали ему решение искать помощи Германии или Франции, если Россия откажет. Далай-лама ответил, что поедет, когда получит ответ на посланный ныне Ян-Чжи доклад о положении Тибета, будет ждать помощи только от России».
19 января 1905 г. Секретная телеграмма из Пекина т.с. Лeccapa: «Далай-ламе объяснено, что сдержанность с нашей стороны вызывается намерением до наступления удобного времени оградить его от неприятностей со стороны Китая. Далай-лама, очевидно, понимает основательность такого образа действия и сносится с консулом через Доржиева. Назначение русского чиновника к Далай-ламе имело бы для него самые серьезные последствия со стороны Пекинского правительства».
21 января 1905 г. «Во исполнение Высочайшей пометы на телеграмме Российского консула из Урги о разрешении Далай-ламе поднести Вашему Императорскому Величеству приветственный хадак статскому советнику Люба даны были надлежащие указания».
Люба сообщит, что Далай-лама «был глубоко тронут милостливым вниманием к нему Вашего Императорского Величества».
Рукой царя: «К докладу. Царское Село. 29 января 1905» — на записке, представленной графом Н.П.Игнатьевым: «Монголия служит ключом к внутреннему Китаю, Тибету, к Пригималайскому нагорью, к Индии и к Средней Азии. Условия Монголии заставляют нас относиться с особенным вниманием ко всему, что касается положения дел в этой соседней стране, органически связанной с Россией историческими, политическими и экономическими интересами(…)
Задача Англии касательно Тибета реальна и широка: она прокладывает дорогу для себя из Индии в южный Китай, соединяя водные пути до Шанхая и рассчитывая на рынки. Помешать этому едва ли
возможно, и по крайней мере часть Тибета, лежащего на пути, не избегнет английского влияния(…) Притом Англия воспользовалась трудным для России временем. Тем не менее нам не следовало бы отказываться и от нашего влияния на Тибет.
Можно сожалеть, что Далай-лама поспешил бегством из Тибета(…) Оставив Тибет и очутившись в нынешнем положении, Далай-лама должен стать орудием в наших руках по отношению как Монголии, так и всех племен, населяющих внешние обширные китайские владения, исповедающих ламаизм».
Далее Н.П.Игнатьев, бывший в свое время чрезвычайным посланником в Пекине, при Александре III министром внутренних дел, при Николае II членом Государственного Совета, известный российский дипломат и эксперт по делам Востока, сообщал в записке, что «японские происки и интриги не оставляют Монголии», агенты таскаются по стране, главным образом у Китая и по степям «под видом лам и китайских торгашей».
«(…) между ургинским Хутухтою и Далай-ламой уже начинается антагонизм. Если последний останется в Урге дальше, Хутухта намерен переселиться в монастырь Ирдыни-цзоо (Эрдэни-цзу. — И.Л.), на реке Орхоне, служивший пребыванием первого монгольского Хутухты, родившегося в семье Тушету-хана и основанный недалеко от Карохурума (Каракорума, по-монгольски — Харахорина. — И.Л.) халхаские ханы и князья в политических и других важных вопросах группируются около Хутухты(…)»
28 января — 10 февраля 1905 г. «На подлинном Высочайшая помета» — запись на копии секретной телеграммы т.с. Лeccapa из Пекина: «Телеграфирую в Ургу.
«Новый амбань Пу-шэу выедет из Пекина через пять дней, будет в Урге через месяц. По его приезде Далай-лама в сопровождении Ян-Чжи выедет не в Синин, а в Тибет по собственному желанию, временно остановится в одном из своих монастырей в провин-
ции Кукунор, не заезжая в Синин. Я получил такое уверение, но подозреваю обман. Проверьте, действительно ли Далай-лама едет добровольно, уведомьте спешно. Тотчас сообщу дальнейшие подробности».
Ну чем не авантюрный роман, в самом деле? Далее в папке подшит документ, который вдруг напоминает, о ком же толкуют высокие, очень высокие и самые высокие лица России в этих секретных телеграммах. Записка в МИД от российских подданных-калмыков, возгоревшихся «особенным желанием пойти к нему (т.е. Далай-ламе. — И.Л.) на поклонение и снарядить депутацию для выражения глубочайшего соболезнования своему духовному главе». Ссылаясь на высочайший указ об устранении религиозных стеснений от 26 февраля 1903 года, подтвержденный указом от 12 декабря 1904 года, верующие просят поддержки у правительства: 1) поскольку едет «довольно значительное число», предоставить отдельный вагон; 2) не задерживать его при той «горячке перевозок на Дальний Восток военного транспорта» (ведь шла война с Японией. — И.Л.), которая есть на железной дороге, на задержки у депутации нет средств; 3) разрешить проехать в Ургу с обычным, не заграничным паспортом.
Но естественно, проблема транспортировки верующих на поклонение главе буддийского мира волновала правительство России гораздо меньше, чем вопрос, как и куда вывезти самого главу из монгольской столицы…
Еще накануне Нового года — 30 декабря 1904 года — консул сообщал из Урги российскому посланнику в Пекин, что Далай-лама через Агвана Доржиева просил передать, что его крайне тревожит настойчивость, с которой пекинское правительство требует его отъезда в Синин с наступлением теплых дней. Почему именно в Синин? «Он приехал в Ургу, — передавались слова Его Святейшества в донесении, пересланном в МИД, — чтобы воспользо-
ваться советами и помощью России, на которую продолжает взирать с прежней надеждой, и без совета русского правительства ничего не предпримет».
Как выяснилось, из Пекина разослан «пограничным начальникам» тайный циркуляр о задержании Далай-ламы «в случае появления его на русской границе со стороны Монголии или Кульджи…» Но особенно первосвященник желал бы знать, почему будущим местожительством его выбран именно Синин?
Далее приводится переведенная с монгольского языка депеша назначенного в Синин амбанем и приставленного к Далай-ламе Ян-Чжи. По телеграфу он докладывал в Пекин, что «вследствие наступления сильных холодов Далай-лама испрашивает разрешения перезимовать в Урге». Приводится и перевод высочайшего ответа из Пекина, также переданный по телеграфу и сразу ставший известным ургинцам: «Телеграфное донесение Ян-Чжи принято к сведению. В виду заявления Далай-ламы о невозможности совершить какое-либо путешествие по причине наступления сильных холодов, ему Всемилостливейше разрешается провести зиму в Урге. С наступлением весны он должен отправиться вместе с вышеназначенным Ян-Чжи в Синин без малейшего промедления или задержки».
Таким был приказ китайского императора!
Из мидовских документов в АВПР можно также узнать, что в это время в Синине, на границе северо-восточного района Тибета с Китаем, «результатом посольства Доржиева было установление российского консульства», драгоманом (переводчиком) туда был назначен бурят Рабданов. Вопрос отъезда Далай-ламы в Синин, казалось, был решен.
Между тем хроника дальнейших событий по документам МИДа такова: в начале февраля 1905 года Далай-лама получил из Пекина подтверждение, что богдохан принял к сведению его ходатайство об оставлении в Урге и разрешении построить там ку-
мирню. Отъезд Его Святейшества был назначен на 7 марта, хотя он и просил разрешения остаться в Урге до осени.
15 марта из Читы хамбо-лама Чойнзон Иролтуев сообщил, что в Гусиноозерском дацане приступит к подготовке помещения для Далай-ламы и его свиты. Хорошо бы, мол, командировать для его охраны при переезде в Гусиноозерский дацан «отряд казаков-ламаитов». Это сообщение созвучно поступавшим в Петербург письмам. В одном из них говорится, что «для буддистов является исключительным событием оставление Далай-ламой своей резиденции в Лхасе, не имевшим места во все время существования далайламского престола в Тибете». И куда же в горе и несчастье удаляется он? Перед ним целый Тибет и Китай, однако он уходит к русской границе, ближе к Белому Царю! Неужели же упустить этот исторический момент, который никогда, может быть, впредь не повторится?
Но ранее, 1 марта, консул Люба направил в Петербург телеграмму о том, что истекает срок, назначенный Ян-Чжи для выезда Далай-ламы, а поскольку в папке МИДа хранятся и черновики документов, за этой депешей консула подшит составленный проект ответной телеграммы (секретно) в Ургу: «Ввиду категорического приказания Далай-ламе выехать седьмого Тибет, остается согласиться переезд его наши пределы, где ему будет оказан надлежащий прием», вписано сверху: «Частным образом, разумееется». Но сверху красным карандашом по проекту начертано: «Приказано не отправлять».
Переезд Великого Беглеца в Россию не состоится!
Тем временем 6 марта В.Ф.Люба снова телеграфирует: «Далай-лама желает послать в Пекин новый доклад. В случае подтверждения прежнего повеления предпочитает ехать в Россию».
Курсируют секретные телеграммы из Пекина в Ургу и обратно.
13 марта посланник сообщает консулу: «Тибетцы, присланные Далай-ламой, ничего не могут устроить. Хутухта старается сделать пребывание Далай-ламы в Урге невозможным».
Статский советник Люба — тайному советнику Лессару 23 марта 1905 года: «Ян-Чжи и амбань требуют окончательного выезда Далай-ламы 27-го. Опасаясь крутых мер, он просит нашей помощи, содействия Вашего к оставлению его здесь». В ответ тайный советник Лессар из Пекина в Ургу: «На мои представления относительно Далай-ламы китайцы отвечают заведомо лживыми уверениями, что все делается согласно его желаниям. Поэтому наше содействие может выразиться только в оказании ему почета и гостеприимства, если он добровольно пребудет в наши пределы и поставит себя под наше покровительство».
В.Ф.Люба телеграфирует, что на место осторожного амбаня, то есть исполнявшего временно его обязанности Ян-Чжи, назначенного в Синин, поставлен решительный Пу-шоу, который «требует лично приготовить подводы к 27 марта, уверяя, что сумеет выпроводить Далай-ламу». Но следом, 5 апреля, консул шлет в Пекин следующую телеграмму: «Богдохан разрешил продлить Далай-ламе пребывание в Урге до 5 мая, поручил Пу-шоу разобрать недоразумение между Далай-ламой и Хутухту, но первый, сославшись на просьбу халхаских аймаков, взял свою претензию обратно (объяснение конфликта ниже. — И.Л.). Все сношения с Далай-ламой ведет нынче Пушей; Ян-Чжи, по-видимому, устранен за неограждение интересов китайцев, потерпевших от разгрома монголами лавки»*.
* В книге Б.Ширендыба «Монголия на рубеже ХІХ-ХХ веков», Улан-Батор, 1963, по документам МУА, об этом факте сообщается: «В западной части Урги группа лам разгромила магазин китайской фирмы Шань Юань. Главный виновник этого разгрома лама Агван сбежал в неизвестном направлении». С. 70.
8 апреля 1905 г. Люба телеграфировал, что Ян-Чжи получил подтверждение сопровождать Далай-ламу в Синин и выезд назначен на 4 мая. Новый амбань, услышав от самого Великого пленника, что слухи о его поездке в Россию неверны, ответил, что он может вести какие угодно переговоры, но предупреждает, что «будет плохо!»
Тем временем Далай-лама ходатайствовал, чтобы ему «разрешили возвращаться так, как приехал сюда — через Западную Монголию и хошун Хурлюк-бейсе, но ему другой маршрут указали: монгольскими казенными станциями до Калгана и оттуда Китаем в Синин».
Консул также сообщал: «В ссоре Далай-ламы с Хутухтой большинство монгольских князей и чиновников держат, как я слышал из разных источников, сторону последнего, как переродившегося для Монголии, хотя и продолжают питать к Далай-ламе чувства высшего почтения». 15 апреля Люба подтвердил в Петербург: «Далай-лама ответил амбаням, что выезжает, согласно указу, 4-го мая, но прямо в Лхасу прежним путем, не заезжая в Синин».
Кроме этих телеграмм консул прислал пространное секретное донесение с объяснением происходившего в Урге противоборства. Оно настолько обстоятельно и передает саму атмосферу в Урге в начавшемся по лунному календарю году «синей змеи» (1905), что приведем его лишь с незначительными сокращениями.
«Враждебные отношения Хутухты к Далай-ламе, — пишет российский консул в Урге В.Ф.Люба, — возникшие с первого же дня приезда главы Тибета в Ургу, за последнее время еще более обострились по следующему случаю: в кумирне, где совершал благословение народа Далай-лама, стояли два трона: один, предназначенный для Богдохана (т.е. китайского императора. — И.Л.), на котором ныне восседал Далай-лама, и другой для духовного главы Мон-
голии. Тибетцы, составляющие свиту Первосвященника, выдвинули почетный трон своего главы несколько вперед. Хутухта, считая себя этим оскорбленным и объяснив поступок тибетцев нежеланием Далай-ламы восседать рядом с ним и стремлением последнего возвеличиться за его счет (в донесении так! — И.Л.), приказал выбросить из кумирни почетный трон. Этот поступок вызвал величайшее негодование в среде тибетцев и всех приезжих богомольцев.
Маньчжурский амбань Ян-Чжи, к которому обратился по этому поводу с жалобой Далай-лама, ограничился посещением обоих первосвященников и посылкой двух докладов в Пекин — своего и Далай-ламы. Хутухта же, в свою очередь, отправил с соответствующими суммами для воздействия на правящие сферы одного из своих приближенных, умного монгола Лувсана. Этой рознью, как и следовало ожидать, весьма искусно воспользовался Пекин для того, чтобы настаивать на удалении Далай-ламы из Урги подалее от русской границы и влияния. Вскоре появился ответный указ Богдохана, в котором он призывает Далай-ламу к благоразумию и приглашает немедленно вернуться в Тибет через Синин в сопровождении Ян-Чжи.
(…) Введение Синина в обратный маршрут и опекание Сининским амбанем заставляют Далай-ламу опасаться, что Синин должен явиться для него местом ссылки, если только в интересы китайцев не входит и совсем устранить его с пути, как неудобного и неспокойного правителя.
По поводу указа у Далай-ламы состоялось особое совещание, на котором присутствовали главнейшие его советники и умышленно отсутствовал самый близкий к нему человек хамбо Доржиев».
Однако на следующий день первосвященник послал хамбо-ламу в консульский городок посоветоваться с Виктором Федоровичем Люба, как ему быть.
Потом Люба сообщал в донесении: «В этом разговоре Доржиев высказал опасение возвращаться вместе с Далай-ламой ввиду крайне недоброжелательного к нему отношения со стороны китайских властей и громадного большинства тибетцев». Кроме того, он, статский советник Люба, уже имел случай доносить, что «Доржиев держится единственно расположением к нему Далай-ламы, который вырос на его глазах и питает к нему неограниченное доверие».
Тем временем еще 24 апреля 1905 г. хамбо-лама Восточной Сибири Иролтуев вместе с другими влиятельными представителями забайкальского духовенства подали прошение в Читу наместнику Государя на Дальнем Востоке, чтобы испросить у китайского правительства разрешить пребывание Далай-ламы в Урге еще на несколько месяцев, чтобы «забайкальские буряты имели возможность поклониться своему верховному главе».
Пересылая 1 мая в МИД читинскую телеграмму от имени ста шестидесяти буддистов, надворный советник Казаков информировал МИД из Пекина, что от ургинского хутухты сюда, в Пекин, прибыли посланцы десяти монгольских князей с подарками князю Цину и просьбой вернуть Далай-ламу в Тибет.
Однако, как телеграфировал секретно консул Люба из Урги в тот же день, «Далай-лама склоняется выждать приезда Посланника, если со стороны китайцев не будет принято насильственных мер к его выдворению». А через день снова проинформировал: «Далай-лама заявил вчера официально амбаню, что по нездоровью в назначенный срок выехать не может… По моему совету Далай-лама отправит вскоре для успокоения китайцев часть багажа с некоторыми не расположенными к нам тибетцами».
8 мая 1905 г. Консул Люба из Урги: «Далай-лама, чтобы выиграть время, объявил властям о своем решение не возвращаться в Тибет до выяснения в Пекине англо-тибетского вопроса».
Но 11 мая амбани Пу-шоу и Ян-Чжи, читаем в донесении, явились в помещение заболевшего первосвященника «против его воли и угрожали высылкой и волнениями среди монголов…»
Все это происходило в Урге тогда, когда было уже известно в Петербурге, что в Пекин отбывает новый назначенный посланник — действительный статский советник Дмитрий Дмитриевич Покотилов, который отбудет к месту служения через Ургу и будет иметь свидание с Далай-ламой. Рукой царя на записке начертано: «Снабдить посланника подарками Далай-ламе».
Барон В.Б.Фредерикс, занимавшийся столь ответственным делом, предложил «перстень с портретом Его Величества, усыпанный бриллиантами, и золотые с репетицией часы с бриллиантовым вензелем Высочайшего имени с цепочкою с сапфирами и бриллиантовою короною». Предложение шталмейстера подкорректировано у ювелиров. Подарки вручены Д.Д.Покотилову, отбывавшему в Пекин, с инструкцией, какой должна быть ургинская встреча с тибетским владыкой.
Сомневавшийся в том, что китайцы допустят это свидание, Великий Беглец тем не менее связывал с приездом нового посланника надежды на важный разговор. Амбаню Пу-шоу, напоминавшему ему, что он сам назначил отъезд на 14 мая, Далай-лама, как подробно информировали Петербург, ответил, что не может больной пускаться в длинный утомительный путь и, во-вторых, еще не получил из Пекина ответ на свое ходатайство.
Потом он спросил амбаня, почему они все так враждебно настроены к его пребыванию в Урге. Пу-шоу ответил, что его пребывание здесь «ложится тяжелым бременем на местное население, обязанное содержать как его самого, так и его многочисленных приближенных». Первосвященник напомнил амбаню, что, прибыв в Ургу, он сразу предупредил
правителей о том, что «в денежной помощи не нуждается и что может содержать себя и свиту на собственные средства», и амбани могут хоть завтра прекратить выдачу ему содержания. Кроме того, его заботит, подлинный ли это был указ богдохана, который ему вручили, о высылке из Урги. Он написан на простой бумаге и монгольскими буквами… Что же касается богомольцев, передавал в Петербург слова первосвященника В.Ф.Люба, то он их не приглашал, это русскому консулу приходят запросы о времени его выезда из Урги.
«Обрывая круто разговор, — живописует далее Люба, — Далай-лама сказал возбужденным голосом: «Вас, маньчжуров, за время своего двенадцатилетнего правления Тибетом я изучил достаточно, знаю хорошо и более издеваться над собою не позволю!»
После этих слов Пу-шоу вскочил с места и, заявив, что слагает с себя отныне всякую ответственность, (…) демонстративно вышел из помещения».
Оставшийся с Далай-ламой сининский амбань Ян-Чжи продолжал, однако, уговаривать его назвать дату отъезда. Но тот лишь спросил:
— А знаете ли Вы сами во время болезни день своего выздоровления?..
Через несколько дней Пу-шоу снова пришел к Далай-ламе, чтобы сказать, что посланное им ходатайство в Пекин об отъезде после полного выздоровления удовлетворено. Однако вежливый Ян-Чжи прислал к резиденции первосвященника, занимавшего скромное здание в монастыре, верблюдов для навьючивания багажа и передал, что за день до предполагаемого отъезда он переедет к Далай-ламе в Гандан.
Тогда, информировал МИД Люба, «чтобы создать прецедент и тем обеспечить себе возможность открытого официального свидания с нашим Посланником, Далай-лама желал воспользоваться прибытием в Ургу принца Фридриха Леопольда Прусского и просил меня содействовать устройству
свидания с Его Высочеством». Но свидание это не состоялось, поскольку ехавший в Пекин прусский принц после очень тяжелого для него переезда на монгольских лошадях и в китайской телеге по Гоби оказался «в болезненном состоянии».
17 мая из Пекина пришло официальное разрешение продлить пребывание Далай-ламы в Урге до его выздоровления. Время для ожидания российского посланника, выехавшего из Петербурга 14-го, было…
Все цитированные в этой главе документы из дела № 1455 в АВПР — красноречивое свидетельство того, сколь невыносимой была жизнь Далай-ламы в Урге и как отчаянно противился он почетной высылке в Синин, определенной ему пекинским правительством.
Вместе с тем Великий Беглец понимал, что прорыв на север не удается. Беседуя с российским консулом об испрашивающем для приветствия аудиенции капитане П. К. Козлове, Далай-лама, по дипломатичному выражению консула, склонялся допустить известного путешественника сопровождать его обратно в Тибет.
Эту главу мне хотелось сначала назвать, используя цитату из донесения: «Далай-лама будет ждать помощи только от России». Но, увы, разве не понял он очень скоро, что вряд ли дождется этой помощи?
ЗАЧЕМ КАПИТАН КОЗЛОВ ПОЕХАЛ В УРГУ? #
«Заветная мечта — видеть владыку Тибета — исполнилась». П.К.Козлов.
Свой «Дневник по поездке в Монголию» путешественник начал в апреле 1905 года так: «Поездка в Монголию пришлась не совсем вовремя. Я не успел довести печатанье своего отчета до конца. «Исторический момент», как логично выразился С.Ф.Ольденбург, не повторяется часто. Далай-лама не скоро может появиться вновь в Урге»(62).
Докладывая министру иностранных дел графу В.Н.Ламздорфу еще 26 марта 1905 года, что Географическое общество ходатайствует о командировании капитана Козлова приветствовать Далай-ламу в Урге, военный министр В.В.Сахаров выразил поддержку: «Находя с своей стороны командирование капитана Козлова в Ургу весьма желательным и полезным для военных целей, полагаю возможным принять все расходы по означенной командировке на средства военного ведомства»(63).
Военное ведомство ассигновало на поездку капитана 8000 рублей (из них 3000 — на подарки Далай-ламе и его приближенным). После получения необходимых санкций сообщено в Ургу. Однако оттуда спешно, секретно последовал ответ консула, что «Далай-лама в виду подозрительности китайцев затрудняется принять в Урге официально Козлова» и что для решения вопроса об уполномоченных из России приветствовать первосвященника в Забайкалье выехал А.Доржиев. И, поскольку Петербург настаивал на кандидатуре капитана Козлова, ургинский консул Люба в секретной депеше от 5 мая запрашивал: «Прошу указаний, какое отношение имеет к Далай-ламе Козлов помимо поручений от Географического общества».
Ответ министерства иностранных дел был пространен: «Свидание капитана Козлова с Далай-ламой может быть полезно в отношении снабжения последнего научными сведениями о положении Тибета, разъяснения ему истинного значения тех экспедиций, которые могут быть предприняты нами в означенную страну в будущем и вообще установления непосредственной связи с главою буддистов.
В случае сопровождения Далай-ламы при обратном путешествии в Тибет капитан Козлов мог бы оказать ему содействие и проследить за действительными намерениями относительно него китайцев»(64).
Однако сам офицер-путешественник, которого в советской литературе было не принято называть разведчиком, свой доклад по возвращении из Урги в Петербург начал вполне определенно: «В апреле месяце текущего 1905 года я был командирован по Высочайшему повелению в Ургу в целях выражения приветствования Тибетского Далай-ламы от ИРГО; вместе с тем Главный штаб возложил на меня поручение изучить современное состояние Северной и Восточной Монголии»(65).
Он сообщит в докладе самые различные сведения, которые могли бы заинтересовать Главный штаб, в том числе, например, такие: «В означенной части Тибета, между прочим, распубликованы известия о поражении японцами Русской армии», «англичане энергично разыскивают Доржиева» и т.п. Выводы же его были следующие: «(…) Монголия почти вся совершенно спокойна и дружественно расположена к России, чему в значительной степени мы обязаны в настоящее время отличным отношениям с правителем Тибета. Обаяние или престиж Далай-ламы действительно громадный. Урга только теперь увидела всех монгольских князей, открыто льнущих под совет Далай-ламы. Скопление паломников в Урге было громадное, небывалое; дороговизна на все стояла и продолжает стоять также небывалая. Монголия беспрепятственно продает армии рогатый скот, баранов и лошадей.
Нынешнее лето в Монголии отличалось крайней сухостью, бездождием, вызывающим опасения за пастбища.
Трехсотенный отряд хунхузов, состоящий на службе у русской действующей армии, по справкам, работает блестяще в нашу пользу. Соседние монголы также»(66).
О том, кто это в таком количестве блестяще работал в нашу пользу, через столько лет, вдали от Монголии, мне не удалось выяснить. В БСЭ разъяс-
няется, что с середины XIX века хунхузами традиционно называли «люмпенов, грабивших села», их-то «местные власти использовали в качестве военной силы», нанимая в нужный момент. В ургинском дневнике Козлова есть только запись 8 июля 1905 года о том, что «интересный коммерсант Иванов с хунхузами, состоящими на русской службе, уехал к Калгану…»
Однако Ф.И.Щербатской, писавший в путевой дневник без всякой оглядки, в тот же день записал следующее: «Сегодня из Урги уехал некто Иванов, по слухам, переодетый полковник, уехал в простых бурятских одноколках со свитой из 6 маньчжур, последние, по слухам, переодетые хунхузы; вся восточная часть Монголии от… (одно слово неразборчиво. — И.Л.) Урга находится под наблюдением хунхузов, состоящих на русской службе. Иванов сообщил Козлову, что думают о них китайцы (…) В Урге, по сведениям Иванова, находится 2 японца и одна японка. По всей вероятности, эти японцы находятся в сношениях с Далай-ламой…»(67) Вероятно, он говорил с ними о желательном союзе Японии и России, «предлагая свои услуги в этом деле», по информации общавшегося почти ежедневно с петербуржцами Н.Дылыкова, переводчика, чиновника по особым поручениям при первосвященнике.
Атмосфера вокруг Далай-ламы в Урге была такова, что в каждом прибывшем в город иностранце виделся чей-то агент. Город был наводнен пришлыми людьми. Было тепло, места разбить палатку или юрту в долине Толы хватало. Множились слухи, что Всеведущий может покинуть Ургу, и поток приезжающих все возрастал. «Монголия переживает интереснейший период, — записывал П.К.Козлов в дневнике. — Пребывание в Урге Далай-ламы привлекло сюда таких людей, какие сюда никогда раньше не заглядывали. Все молятся, все созерцают главу буддийской церкви»(68).
И пока в МИДе России рассматривались ходатайства о проезде в монгольскую столицу к Его Святейшеству депутации донских калмыков, лам Забайкалья, монголов Чжеримского сейма и т.д. и т.п., паломники и чиновники заполонили дороги на Ургу. Найти лошадей на почтовых станциях было крайне затруднительно. Приехавший в Троицкосавск 5 мая Щербатской был задержан там, как он пишет, «на целую неделю за невозможностью достать лошадей для переезда через Монголию, т.к. китайская почта в это время всецело поглощена перевозкой принца Фердинанда Леопольда Прусского и его свиты, а вольные ямщики законтрактованы продовольственной комиссией, закупавшей в Монголии скот для действующей армии»(69).
Лишь 15 мая приват-доцент Петербургского университета нашел лошадей, в пять дней от станции к станции домчавших его до Урги.
Капитан Козлов же, понимавший толк в этнографических подробностях и субординации, описал дорогу: «Мой тарантас тащили верховые монголы за палку, поперек привязанную к оглоблям. Одновременно впрягаются 4 монгола, по обеим сторонам, на подъемах прибавляются еще столько же, порою по гладкой дороге экипаж несется, словно железный поезд. Лихие славные наездники монголы…»(70) И на той же странице дневника записывает, что больше всего дорогу оживляли «путники-пилигримы — буряты, калмыки и монголы (…), паломники в тарантасах, в тележках, двуколках с верхом из обручей, обтянутых циновкой…»
Но прежде чем перейти к рассказу о том, как происходило поклонение Всеведущему богомольцами в Урге, хочу предостеречь и себя, и читателей от оценок людей начала XX века — героев книги с позиций сегодняшнего дня. «Мы должны судить о героях истории по обычаям и нравам их времени», — учил еще историк Н.М.Карамзин, то есть исходя из
обстоятельств описываемого времени. Экспедиции ряда известных русских путешественников, не только П.К.Козлова, субсидировало военное ведомство, иначе они бы и не состоялись. И путешественники были разведчиками Главного штаба. За наш бурный, драматичный век понятие «разведчик» стало равнозначно «шпиону». Но в начале века оно было иным.
ИЗ ДНЕВНИКА ПАЛОМНИКА #
«В числе многих тысяч богомольцев — я, родом из Забайкалья, Читинского уезда Цугульской волости, младший сын Гончик-жаба»(71), — не без гордости пишет автор дневника, хранящегося в архиве востоковедов СПбФ ИВ РАН. Он не сообщает о достатке своего семейства, но с первых строк ясно, что оно не было бедным. Автор дневника, называющий себя то Гончик Жаповым, то Цыренжавом Гончиковым, добирался домой из Петербурга по железной дороге семнадцать дней. Семья вместе с соседями собиралась ехать в Монголию. Включившись в сборы, он взял прежде всего чистые тетради и новенький любительский аппарат «Кодак» «со всеми принадлежностями». Они с женой и родителями ехали в экипаже, за которым двое работников везли палатки из китайской «дабы», очень грубой хлопчатобумажной ткани, сушеное мясо и сухари — «пшеничные и яричные из хлеба, купленного у русских крестьян», то есть ржаные.
К восточному склону Богдо-улы Жаповы подъехали 29 мая 1905 года. У дороги в Ургу их встретили десять закопченных юрт «из тряпья». «Нищие просили у приезжающих милостыню, некоторые выбегали совершенно голые», — фиксирует автор, а поскольку о нищих, встречавших загодя паломников, их предупреждали вернувшиеся из Монголии соотечественники, он «запасся в маленьком кульке
сухарями, которые раздавал по горсточке» теперь у въезда в город.
Увидев в верстах в трех от Урги в живописной местности «наше консульство», Жапов записал, что при виде русских домов «невольно радовалось сердце». В самом деле, глядя на старые ургинские фотографии, можно понять чувства приехавших сюда из России: вдруг после редких в степи юрт перед ними на холме кусочек родины — опрятные дома со ставнями, деревцами, просторный балкон двухэтажного здания консульства, рядом скромная церковь с православным крестом над куполом.
Проезжая по немощеным улочкам китайского торгового городка, Жапов подмечал: улицы узкие, посреди грязь, несмотря на засуху; дома из глины и кирпича, ограды из частокола, у богатых обмазанные с улицы глиной; в Маймачене главный склад китайских товаров…
Место для своей семьи, а также двоюродного брата, также приехавшего на поклонение и встреченного на базаре, где покупали для родителей Жаповых монгольскую юрту, выбрали все, переехав Толу, поближе к горе. По берегам извилистой реки всюду уже стояло много юрт и палаток. Гора ургинского хутухты Богдо-ула, замечательная тем, что в ее лесах водятся разные звери и птицы, а на вершине, до которой много верст, есть озеро, удивила паломника. «Таких гор я еще не встречал, хотя живу в гористой местности Азии, — записывает он. — У подножья живут лесничии «согда», оберегающие лес от самовольной порубки(…) Чтобы объехать гору, надо несколько дней».
Взявшись описывать все, что происходило с ним в Урге, Жапов сообщает, как подъехали к ним, пока распрягали лошадей, трое лам верхом, в желтых шелковых дэли, двое из них были пьяны; как наконец часов в семь вечера сварили чаю и «в ожидании завтрашнего дня легли отдыхать»; как наутро, встав
часов в пять, он «приготовил фотографические вещи и дневник, сварил чай» и отправился в Зун-хурэ, где, как сообщили земляки, остановился у русского приехавший из Петербурга «твой учитель — профессор университета Федор Ипполитович Щербатской…»
Бесхитростные, не очень грамотно изложенные впечатления бурятского паломника о жизни монгольской столицы в 1905 году сегодня, в конце века, представляют определенный интерес. Жапов описал уличные сцены, дающие возможность читателю живо представить Ургу того времени.
Вот, отправившись в центральный район города Зун-хурэ, чтобы переправиться через две речки, он каждый раз снимает и одевает на берегу свои «унты»; наконец, обувшись, увидел множество палаток в долине Толы, возле которых толпа монголов что-то кричала, подымая руки вверх. Оказалось, пишет далее Жапов, монголы учатся стрелять из лука в цель. Когда попадают в нее («вроде стакана из прутьев»), кричат хвалу попавшему и снова ставят «сплетенные штучки» друг на друга в ряд по одной линии, как бы стену, которая рушится при малейшем прикосновении. От этой стены направо и налево измеряют по 60 или 40 луков. Постояв в толпе, паломник выяснил, что хутухта заставляет упражняться в стрельбе из лука и князей, и чиновников. «Это как бы воинская повинность, — пишет он. — Я не могу объяснить себе, с кем будут воевать эти воины каменного века при современных орудиях», но съедающие на сборах по два фунта баранины каждый.
У моста за Сельбой, протекающей посреди Зун-хурэ, Жапов увидел русскую вывеску; в магазинчике не только поторговался, но и спросил, где остановился профессор Щербатской, и мальчики из лавки провели его к нужному дому. Оставив там фотопринадлежности (очевидно, пластинки, кюветы и пр.), Жапов отправился со своим «Кодаком» фотографировать Гандан, в котором и жил теперь Далай-лама.
У монастыря, раскинувшегося на южном склоне невысокой горы, стояли в ряд хурдэ: «молитвенники в цилиндрической деревянной бочке с ручками для верчения, — поясняет автор, — если вертеть долго, то избавишься от грехов». Знакомых у монастыря не было, но за пять рублей ламы, сидевшие возле молитвенных барабанов, разрешили буряту-паломнику пройти за ограду. И он стал фотографировать и хурдэ, и субурганы, сооруженные с северной стороны храмов. Один из его снимков, сделанных 30 мая 1905 года, воспроизводим. Не из той ли будки, что справа от субургана, выскочил служка, о котором Жапов пишет в дневнике: «Жарин-хаширт субургана хуварак лет 17-и нахально спрашивал, что держу в руках. Ружье? Стал кричать, кидать камни…» Начинающий фотокорреспондент еле успел спрятаться за юрты. Спускаясь с монастырского холма, Жапов познакомился с почтенным ламой, который пригласил его в свою юрту «выкушать чашку чаю».
Зун-хурэ начинался под монастырским холмом свалками мусора, за ними шла торговля всякой мелочью, которую подробно перечисляет в дневнике паломник: «Монгольские трубки с длинным мундштуком, пуговицы, спички, деревянные пиалы, четки, сахар, изюм, тибетские сукна, табак из Китая и т.д.» Здесь же у лавочки стояла телега, на которой товар увозился домой. Расходились мелочные торговцы часов в пять.
Севернее этого ряда, под войлоком, сапожный ряд. Здесь же, пишет Жапов, «кузнецы без рубах трудятся над каленым железом. Над головой кузнеца висит квадратная материя, с четырех сторон укрепленная на столбах для защиты от солнца».
В китайских лавках запрашивавшие дороже обычного продавцы объясняли вздорожание тем, что из Пекина не ходили караваны с товаром, кроме того, в Урге произошло «со всего света стечение народа, желающего поклониться Далай-ламе».
В Зун-хурэ, где всегда было людно и можно было узнать обо всем и обо всех, свежему человеку — паломнику Жапову рассказали, что появление Далай-ламы в Гандане сопровождалось настоящее дракой. Тибетцы, мол, стали теснить от дороги монголов, так как, пересказывает Жапов, «оне по своему дикому обычаю лезли к Далай-ламе». Когда же тибетцы пустили в ход нагайки, началась драка: «дрались до крови, но убийств не было, впоследствии усмирились», передает рассказ очевидца автор дневника. Когда хлынули паломники, была поставлена охрана из монгольских и китайских солдат, «смотрящих за тишиной и спокойствием». Если паломники «нахально толкались, толпились около Далай-ламы, солдаты били их бичами по спине. Однажды во время общего благословения монгол-полицейский ударил бичом киргиза, российского подданного, тот ответил ударом по лицу. Снова началась потасовка».
Расспрашивая на базаре про благословение, Жапов узнал, что устраивается оно как в храме, так и под открытым небом. Ему рассказали, что «один почетный бурят пожертвовал 10000 рублей кредитными билетами». В ответ Далай-лама делает «незначительные подарки» — «изображение Будды из редких металлов, сукна тибетские, курительные свечи, рисунки бурханов — подарок в память посещения Далай-ламы». На вещах делалась соответствующая надпись, превращающая их в священные.
Четвертого июня в два часа дня вся родня Жаповых тронулась в Гандан на поклонение. Несмотря на то, что семейство должно было попасть туда по протекции «знакомого бурята» Намдака Дылыкова, занимавшего при Далай-ламе довольно важный пост («Благодаря его содействию я получал образование в Питере», — замечает Жапов в дневнике. — И.Л.), поклонение оказалось довольно драматичным.
Выйдя от Дылыкова на площадь, где ожидало благословения много народа, автор дневника сел в тень
у забора, ожидая прибытия родителей в экипаже. Однако вскоре он узнал, что их не пропускают в Гандан.
«Человек сто окружили экипаж родителей, — рассказывает он в дневнике, — не давая проехать, требуя обратиться в ямунь (т.е. присутственное место. — И.Л.), т.к. под лошадь им бросился пьяный лет 30-ти и теперь, ушибленный, лежал без сознания…» Прибывшие полицейские стали разбираться, кто был виноват. Тогда Жаповы, «оставив надежного монгола караулить вещи», чтобы все-таки успеть на церемонию, поспешили к воротам Шарилат оро- оны, за ними устремилось «много публики» в надежде также пройти.
Однако, живописует Жапов, «китайские солдаты, монгольские полицейские и тибетцы отсчитали восемь человек и провели в ограду, потом в войлочную юрту, где по правую и левую сторону от дверей на скамейках были шкурки тигра, знак почтения Далай-ламе». Оттуда мимо юрт и деревянного сарая Жаповых подвели к маленькой калиточке. «Здесь были буряты, калмыки, монголы и т.д., — отмечает автор. — Китайские солдаты ударяли прутьями по подолу тех, кто продвигался вяло…» Когда открыли калитку, всех пропущенных попросили «в кумирню, выкрашенную с внешней стороны».
Там было пусто, не было даже икон, лишь на северной стороне напротив дверей стоял трон. На нем лежали пять разноцветных олбоков (то есть квадратных потников шириной в один аршин, обшитых каждый китайским шелком разного цвета). Жапов насчитал в кумирне до двадцати колонн. Вошедших усадили в одну линию. Появились тибетцы из свиты Далай-ламы и стали готовить все, что было необходимо для службы. Около дверей стояли и сидели китайские солдаты в просторных синих халатах, на которых спереди и сзади «на белом круглом коленкоре» была надпись по-китайски и по-монгольски, в шапках с шишкой наверху и хвостом павлина. «Они на-
конец засуетились, — читаем в дневнике, — стали во фронт, раздались звуки инструментов, принесли Живого Бога буддистов. Поддерживаемый с обеих сторон (он) слез с носилок и предстал во всей красе.
Далай-лама был низкого роста, в желтом одеянии, поверх надета желтая хурма (хурэм — куртка, надеваемая поверх одежды). На нем была шапка монгольского образца с конусообразной верхушкой и китайские унты. Он был ростом ниже среднего, сухощав, с большими черными проницательными глазами, с большим покатым лбом без морщин, что свидетельствует о развитости его ума, нос высокий, острый, правильный, волосы черные, лицо белое, маленькие черные усы, а бороды нет. Ему можно дать лет тридцать»(72). Надо признать, что за то короткое время, что отводилось на церемонию, паломник Жапов показал себя весьма наблюдательным в описании первосвященника.
Поднеся его к трону, подняли над ступенями, и Далай-лама «стал на трон, где заранее были приготовлены золотой колокольчик и очир». Зазвучал барабанчик-дамар, недалеко от трона воскурили ладан, горели «неугасаемые лампады зулы». Тибетец стал подносить всем присутствующим на церемонии святую воду «аршан», кропить ею тех, кто сидел поблизости от трона. Святая «живая вода» была в медной посуде-бумбе, он капал ее на ладони левых рук. Верующие пили ее, мочили голову, уши, другие места, чтобы не болели. Потом тибетец принес промасленные «шарики из яричной муки», всех попросили достать приготовленные чашки (деревянную пиалу кочевник всегда держал за пазухой халата-дэли — И.Л.), куда каждому насыпали несколько таких шариков величиной чуть больше гороха. Затем снова окропили сидящих святой водой. «Кому не повезло, — отмечает Жапов, — вставали с мест, протягивая руки; китайский солдат колотил шумевших коротеньким толстым бичом».
После этой церемонии Далай-лама, взяв колокольчик и очир в левую руку, барабанчик-дамар в правую, стал читать молитву, время от времени «побрякивая колокольчиком и дамаром».
После окончания службы присутствующих попросили встать и подойти по очереди к Далай-ламе, чтобы получить его благословение. Короткой палочкой с привязанными разноцветными лоскутками он стал ударять каждого, кто подходил. Когда прошло человек двадцать, служители-тибетцы стали выгонять всех остальных, как живописует Жапов, «умелой рукой за шиворот бросали к выходу дряхлых, больных, ребятишек…» Ну а тех, кто стоял у трона (в том числе, конечно, и Жапова-старшего, которого первосвященник благословил уже правой рукой, но, кстати, сумму его пожертвования сын в дневнике не сообщает), попросили достать пиалы. После выпитого чая туда положили рис с изюмом и «с этим угощением выпроводили во двор, — разочарованно пишет автор, ждавший некоего чуда. — И попросили прийти завтра в два часа дня для получения ручного благословения и подарков».
На монастырской площади тем временем толпы бедного люда ожидали появления Далай-ламы. Его вынесли на носилках. Размахивая по сторонам очиром, к которому были привязаны шелковые шнуры с кистями на концах, Всеведущий благославлял толпу. Даже исключительно бедные старались поднести ему дешевые хадаки по 3-4 копейки. Благословив собравшихся, Далай-лама удалился в Шарилат — дворец, отведенный под его резиденцию. Жапов хотел подойти поближе и сфотографировать, когда его уносили, но охранники, угрожая палками, остудили его фоторепортерский пыл.
Проведя в Гандане часов пять, семейство цугульских паломников добралось в свой «айл» (кочевье) за Толу вечером. А наутро к ним верхом на лошади заехал Дылыков и сказал, что на сегодня назначен
час, когда Далай-ламе будет представляться петербургский профессор, и он может провести со Щербатским молодого Жапова.
Далее в дневнике следует рассказ об этой аудиенции, записанный 5 июня. Дылыков привел профессора со «студентом» в юрту к хончин-сойбону, тибетскому переводчику Далай-ламы. Доложив, тот вернулся в юрту и сказал ожидавшим:
— Следуйте за мной! — и повел их в двухэтажный деревянный флигель, «выкрашенный снаружи», где жил Далай-лама.
Оставив шапки на крыльце, с порога трижды земно поклонившись, буряты подошли к Далай-ламе «под благословение». Щербатскому, который вежливо поклонился первосвященнику, принесли стул.
Гость из Петербурга преподнес Далай-ламе на длинном шелковом хадаке три книги «Дхармакирти», переведенные им на русский язык и тибетский. Верховный лама разглядывал книги с радостной улыбкой, его обрадовало и удивило, что и среди русских людей есть интересующиеся буддийской религией. Он сказал: «Очень рад видеть перед собой чистокровного русского ученого», спросил, где тот изучал санскрит. Федор Ипполитович ответил, что учился он в Германии, а санскриту — в Петербурге у Сергея Федоровича Ольденбурга, который, в свою очередь, занимался «у ученого, семнадцать лет изучавшего санскрит в Индии» (то есть И.П.Минаева).
Конспект этой беседы с Далай-ламой, записанный Ф.И.Щербатским, как уже сообщалось, опубликован и прокомментирован в наши дни научным сотрудником Петербургского института востоковедения Я.В.Васильковым. Изучение конспекта беседы позволило ему сделать вывод, что «собеседники не касались сложных философских проблем, каждый стремился лишь обнаружить степень образованности другого в традиционных буддийских дисциплинах»(73).
Спрашивая, какую из четырех систем древнеиндийской грамматики изучал гость, Далай-лама сказал, что в Тибете санскритом и мало занимаются, и мало знают, он бы хотел, чтобы такое отношение к санскриту изменилось. Он попросил Щербатского задать ему какой-нибудь вопрос из области науки, но о каком именно пути из учения Майтрейи спросил его ученый, он не понял и попросил изложить вопрос письменно…
Пока шла беседа, Жапов изучал интерьер монгольского пристанища первосвященника, «убранного без особого вкуса», на его взгляд. Молодому паломнику хотелось поточнее описать историческое помещение, сделал он это в дневнике, как мог: «Окна без стекол, закрыты ситцем. На северной стороне — трон, справа на кровати приседал Далай-лама. У винтовой лестницы, ведущей наверх, стояли с десяток дорожных сундуков в толстых чехлах».
Далай-лама разрешил Щербатскому приходить, «когда ему вздумается», и подарил шелковый хадак с изображением Будды. Беседа шла через переводчиков — тибетца и Дылыкова, переводившего с русского на монгольский и обратно. Гости попросили разрешения сфотографировать Далай-ламу, но, поговорив со своим эмчи-хамбо (лейб-медиком), он сказал: «Пока нельзя…» Откланявшись, визитеры вышли. Им, как записал Жапов, «понравилось, что Далай-лама говорил без всякой гордости, вежливо, тихо, отчетливо, жаль, что не понимали его…»
На следующий день после аудиенции, то есть 6 июня, Жапов проявлял снимки со Щербатским, но, как оказалось, «ничего не вышло с проявителем». Несколько дней затем молодой паломник с «Кодаком» провел в монастыре Гандан, сфотографировал (и сделал отпечатки) ханчин-сойбона, осаждал Дылыкова, чтобы тот добился разрешения «снять Далай-ламу и дикого верблюда, стоявшего в ограде Далай-ламы», но все безрезультатно.
И наконец 9 июня, когда он снова дежурил в юрте Дылыкова, захватив на сей раз не только фотоаппарат, но и «деревянную тарелку китайской работы из корня вроде карельской березы, в ней мармелад и фрукты, привезенные мамашей с мечтой преподнести Далай-ламе», но чего ей сделать не удалось, резко переменилась погода. Поднялся страшный ветер, потемнело, фотографировать уже стало нельзя. Тогда Жапов пошел к воротам резиденции Далай-ламы, чтобы через знакомого уже ханчин-сойбона передать подношение своей матери. Развернув узелок и увидев, что там, отнес его куда-то вместе с эмчи-хамбо, а вернувшись, спросил:
— Не желает ли жертвователь получить благословение?
Тибетец-охранник отпер им дверь, и паломник с переводчиком вошли к Его Святейшеству, сидевшему на кровати.
«Трижды поклонившись до земли, подошел под благословение», — рассказывает о себе Жапов в дневнике. — Далай-лама раскинул два двухалданных (то есть по 3,2 метра! 1 алд = 1,6 м. — И.Л.) хадака по плечам и собственноручно дал мне в руки разные священные вещички, завернутые в маленькую шелковую материю». Потом Его Святейшество предложил гостю через переводчика присесть, и тот принес ему чаю в посеребренной китайской чашке.
Владыко спросил, где он получает русское образование. Паломник ответил, что учится в Петербурге, и Далай-лама посоветовал продолжать учебу «и для себя, и для религии, и для просвещения народа», сказал с улыбкой на прощание: «Увидимся еще…» И поскольку перед этим переводчик сказал, что Далай-лама просит не оставлять его своим просвещением без внимания на этом и на том свете, последние слова Далай-ламы: «Увидимся еще» остались для впечатлительного паломника таинственными. Что за напутствие?..
Ф.И.Щербатской, который ожидал разрешения поехать в свите Далай-ламы в Тибет, при прощании с Жаповым обещал написать о нем знакомым в Петербург.
В пять утра на следующий день семейство цугольцев тронулось в обратный путь вместе с другими бурятами-паломниками. «И там был мальчик-гимназист, которого родители тоже (подчеркнуто мною. — И.Л.) хотели отвлечь от учебы», — замечает автор дневника перед тем, как рассказать, что все уезжавшие паломники положили на обо (обо — священная груда камней, складываемая путниками-кочевниками на перевале духу горы, традиционное место жертвоприношений) на вершине Тургун-дабана конфеты и еду, принося духу горы жертву, чтобы послал им счастливый путь, а навстречу им на Ургу уже ехали новые буряты.
Подчеркнутое замечание «тоже» перекликалось с примечательными строками в начале дневника Жапова: «Я получил маленькое образование в г. Чите. До 17 лет — оспа унесла сестру, после которой остались двое маленьких детей, и младший брат, тоскующие родители взяли (меня) из училища, после чего жизнь пошла на шиворот и навыворот».
Мне не удалось в современном Петербурге узнать, смог ли Жапов реализовать столь редкостное напутствие Всеведущего Великого ламы, и продолжать учебу. В картотеке учившихся до 1917 года в нашем университете его имени нет. Но он, автор «Дневника паломника», который мы извлекли из архива и впервые достаточно полно пересказали, мог учиться и в другом месте. Дальнейшая судьба его пока неизвестна. Как сообщил мне Ж.Д.Доржиев, его младшим братом был будущий известный врач Бурятии Лыскок Жабэ (1881-1937). Можно предположить, что это он, отправляясь на учебу в Петербург, привез «Дневник паломника». Как бы то ни было, это живой, трогательный документ своего времени.
ПЕТЕРБУРГСКИЙ УЧЕНЫЙ В УРГЕ #
Прибыв в монгольскую столицу 17 мая 1905 года, Ф.И.Щербатской провел в ней два месяца. И когда возвратился в Петербург и составил «Краткий отчет о поездке в Ургу», то, отчитываясь перед командировавшим его туда Русским комитетом для изучения Средней и Восточной Азии, поблагодарил комитет за то, что тот способствовал осуществлению столь важной для него поездки, давшей ему, ученому-буддологу, «возможность впервые столкнуться воочию с буддийским миром в такой особенно интересный момент его исторической жизни, какой он нынче переживает». «Вместе с тем, — пишет Щербатской далее в отчете, — я должен извиниться за скудость осязательных научных результатов моей поездки. Мне, как я, впрочем, и ожидал, удалось лишь подготовить почву для экспедиции в самый Тибет, осуществление которой я считаю весьма желательным»(74).
Адресов в европейском понимании в Урге того времени не было. П.К.Козлов, любивший во всем точность, записал его в дневнике так: «В Урге остановился у В.А.Богданова, столовался в соседнем доме у доверенного П.А.Собенникова — А.Д.Щапова, жена которого — дочь покойного протоирея Никольского. Щербатской приютился по соседству у Н.О.Корзухина»(75). Сегодня, когда давным-давно снесены эти одноэтажные дома со ставнями, выстроенные на русский манер, то и дело белившиеся, эти адреса абстрактны. Можно указать лишь, что они были в той центральной части города, которую так описали члены Московской торговой экспедиции, побывавшие там через пять лет после Козлова и Щербатского: «Собственно «Курень» состоит из монастырских построек, нескольких улиц китайских магазинов и складов, затем нескольких дворов русских купцов и просто домохозяев, двух больших рыночных площадей и, ближе к реке, нескольких
усадеб монгольских князей, временами приезжающих сюда для поклонения Богдо-гыгену»(76).
Поселившись в Зун-хурэ, ожидая высокой аудиенции, Ф.И.Щербатской использует каждый день для знакомства с архитектурой и жизнью ламаистской церкви в Урге. Из дневниковых записей ясно, что ученый сразу обратился к консулу с просьбой помочь получить ему разрешение богдо-гэгэна на посещение и фотосъемки храмов. Но, придя в консульство уже после аудиенции у Далай-ламы в воскресенье 5 июня (Троица, помечает он в дневнике), он узнал от В.Ф.Люба, что тот получил от богдо-гэгэна вот такой ответ: «Посещение и фотографирование дацанов сих никогда допускаемо не было, но что он готов поступить, как хочет консул. Люба видит в этом скрытый отказ с возложением ответственности на него, — пишет в дневнике Щербатской, — и потому он совершенно отказывается»(77).
Ученый-буддолог смог лишь составить схему расположения храмовых построек в Зун-хурэ, подчеркнув в ней кольцо традиционной планировки ламаистских монастырей. В центре под № 1 Щербатcкой пометил: «Урго, дворец гегена», не расшифровывая, что это Дучингалбын-сумэ, Храм сорока мировых периодов, по свидетельству А.М.Позднеева, «самый красивый из ургинских храмов». На схеме Щербатского видно, что на той же главной оси огромной площади, занимаемой монастырем, что и дворец гэгэна, стоял и самый высокий в то время в Урге храм Майдари, и шабинский ямынь, то есть управление делами данников хутухты (шаби), и казначейство монастыря. Перед дворцом же — ям-пай, Триумфальные ворота, сложное сооружение из дерева с затейливой резьбой, многоярусное, с большим парусом крыши, возведенное по приказу и на средства китайского императора в 1883 году в честь 8-го богдо-гэгэна. Сбоку на свободном пространстве площади поклонений помечена ограда «хаша-хурэ»,
за которую не должны были заходить молящиеся. О цогчине, который, по словам Позднеева, «в полном смысле этого слова может быть приравнен к нашим кафедральным соборам» и «служит собором для служения лам всех аймаков», Щербатской делает запись со слов ургинцев: «Постоянно, где проводятся хуралы в честь Ариаболо. Монах читает мани в течение трех дней (первые два ничего почти не ел, на 3-й вовсе ничего не ел), этот храм построен первым гегеном в честь своей жены». Ундэр-гэгэну Занабазару приписывают саму планировку цогчина. Еще в конце XIX века, по свидетельству А.М.Позднеева, здесь в цогчине хранились кресло (олбок-тушилгэ), шапка и посох Ундэр-гэгэна, а также «бурханы, по преданию, им собственноручно сделанные; книги, принесенные им из Тибета».
Гидами петербургского ученого были не очень осведомленные люди. Из записей ясно, что он расспрашивал чаще, как можно совместить обязательный для «желтой веры» — школы гелукпа — обет безбрачия с тем, что последний богдо-гэгэн возвеличил свою Дондогдулму, пожаловав ей высочайшие титулы: Эрдэнийн Цаган-ноён, Цаган Дарь-эхэ, то есть Драгоценная мудрая княгиня, богиня Белая Тара, а также официальное содержание. И в пояснении к схеме, и на других страницах дневника Щербатской подчеркивает, что последний богдо прибавил три аймака в Урге, назвав один из них «по имени своей любовницы». Правда, справедливости ради приписывает, что один из его предшественников также назвал храм именем наложницы.
Называя так и новоявленную Дарь-эхэ, Щербатской пишет, что богдо-геген «со своей Дорихой» «почти приятели» с русскими купцами Козьчихиным и Южиным «и пьянствует у них». «На встречу с Далай-ламой, — пишет он далее о богдо, — явился пьяный и с любовницей, произошла сцена, во время которой Далай-лама энергично отметил пове-
дение Гегена. После этого (…) Геген пригласил к себе Далай-ламу и подарил в его казну 1000 лан»(78). Впрочем, как оказалось, и предшественник нынешнего хутухты «был самодуром: лупил кнутом поклонявшихся ему людей…»
Столкнувшись ближе с нравами ургинского ламства, Щербатской не жалеет красок для его разоблачения, как, впрочем, для всего, что достойно было осуждения. По дневнику Щербатского можно с определенностью сказать, что ученому были свойственны прямота и резкость суждений. Лирика, как бы положенная по жанру, в его дневнике отсутствовала. Лишь 13 июля, рассказав о встрече с Его Святейшеством, он пишет: «Делыков после аудиенции позже говорил, что Далай-лама надеется быть в постоянных со мной сношениях по делам политики и науки, причем, вероятно, научных советов побольше. Вышел я от Делыкова в очень радостном настроении и весь вечер, переживая заново свидание с Его Святейшеством, отчего почувствовал сердцебиение и головную боль.
Делыков сказал, что здесь, в Урге, удачный случай для знакомства с Далай-ламой, т.к. в Хлассе (то есть в Лхасе, написание по транскрипции. — И.Л.) он страшно высок и недоступен, недоступны и окружающие его хамбы, тогда как здесь, в Урге, все они, «как рыба, выброшенная на сухой берег…»(79)
Был ли Щербатской еще чему-то рад в Урге, кроме вести о желании Далай-ламы поддерживать с ним контакт, он не пишет. Даже ни слова радости от общения с природой. Только из дневника П.К.Козлова мы узнаем, что, например, 23 июня, когда они не были в Гандане, они со Щербатским отправились верхом на лошадях в ущелье Богдо-улы. Каждая падь здесь имеет свое название, в какую именно ездили петербургские гости, не сообщается. Но по описанию Козлова можно представить эту поездку: «Вода в Толе была небольшая, и мы переправились успеш-
но, поехали верхом по луговому ущелью. Что особенно бросается в глаза вначале — это обилие сурков и кое-каких птичек — жаворонков, чеканов, малых сорокопутов и немногих других. Ущелье оберегается сторожами-монголами, ревниво исполняющими свои обязанности.
Проехав несколько верст вверх, мы достигли глухого леса, состоящего в нижнем поясе из лиственницы, где, выбрав лучшее место, остановились. Прелесть леса сказалась во всех отношениях: воздух, тишина, обилие насекомых, громко жужжавших, прелестный цвет неба унесли далеко от городской сутолоки и грязи. Костер, шашлык, привычное чаепитие, словом, поездка удалась(…) Красивый вид имеет долина речки Толы, где свободно раскинулась Урга, монастыри, Российское консульство, балка и проч. Все безобразие — пыль-грязь спрятались»(80).
Ни о каких красотах Богдо-улы, хотя она никого не оставляет равнодушным, не пишет ученый в ургинском дневнике. И об этой поездке, описанной Козловым, у него вообще нет ни слова. Лишь 19 июня сообщается, что они ездили с Козловым верхом на Толу, «кругом дворца Гегена» и дворца его брата Чойжин-ламы. Щербатской словно переполнен конфликтами, интригами, в эпицентре которых оказался в Урге.
Бывая в консульстве, куда должна была прийти депеша из Петербурга с разрешением или отказом (что и было получено в конце концов!) ученому сопровождать в Тибет Далай-ламу, пригласившего его поехать туда вместе с ним, Федор Ипполитович без конца выслушивал всякие истории о нечестности, непорядочности наших дипломатов. Все они по многу лет жили в тесном общении в консульском городке Урги и были напичканы неизбежными сплетнями. «У Долбежева-старшего во время управления консульством, — пересказывает в дневнике Щербатской, — родился сын. Грот был крестным
отцом и потом подарил крестнику выигрышный билет, и так как в банке не было, то взяли билет, пожертвованный Грязнухиным в церковь. Билета этого нет и до сих пор.
При Шишмареве было взыскано с одного ямщика 500 лан за проживание его в пользу Батуева и Ко, деньги эти два года лежали в консульстве, наконец случайно узнали, что деньги взысканы, и только после этого Шишмарев внес 350, сказал, что больше не взыскано».
И далее, 15 июля, сообщая, что в консульстве встречались приехавший посланник Покотилов, консул Люба, Козлов и другие, Щербатской записывает: «Делыков сказал Грязнухину про Козлова: «Выставили мы голубчика».
Возможно, речь в консульстве шла о том, что, поскольку капитану Козлову МИД не разрешил сопровождать конвоем Далай-ламу, было предложено послать с ним одних казаков-бурят. И вот теперь консул сообщил собравшимся, что, как записал Щербатской, «конвой из богомольцев без Козлова представляет ту опасность, что они могут поссориться с китайцами. Далай-лама не хочет вовсе китайского конвоя, т.к. он будет тогда и с конвоем, и под стражей. Вообще пока он не получит удовлетворительного ответа, Далай-лама не двинется»(81).
Щербатской довольно скоро разобрался в истинном положении дел. Еще месяц назад он записал в дневнике: «В настоящее время Геген, Китайское правительство и русский консул единодушно действуют в целях удаления Далай-ламы из Урги в Лхассу; геген из материальных соображений, а МИД — чтобы сбыть с рук дело, которого они не понимают, а китайское правительство из каких-то неясных целей. В настоящее время в Калькутте идут переговоры между китайским чиновником и вице-королем для выработки договора, который должен заменить собою Конвенцию Юнгхазбенда»(82).
Конечно, ученый-будцолог был далек от тонкостей-сложностей российской дипломатии в отношении азиатских проблем, сфокусировавшихся в тот момент на фигуре Великого Беглеца. Ее нерешительность в 1992 году Н.С.Кулешов в книге «Россия и Тибет в начале XX века» объяснит «доброжелательным отношением к Далай-ламе как влиятельной фигуре в глазах тибетцев и всех буддистов, в том числе российских, что обусловливало необходимость возвращения его в Тибет во избежание утраты там своего влияния. Вместе с тем тибетская политика России была добрососедской по отношению к Китаю»(83).
Переводя по просьбе Далай-ламы документы и газетные сообщения из «Peking & Т. Times» («Пекинское и Тяньцзинское Время»), Щербатской оказался в Урге втянутым в неприлично затянувшееся ожидание Его Святейшеством решительного ответа из Петербурга и благих известий из Пекина. Далай-ламу к Урге, пишет он в дневнике, «прикрепляет только существование телеграфа, иначе он бы предпочел жить у одного из монгольских князей, дабы избежать напряженности со стороны Богдо-гегена; в Тибет же Далай-лама все еще не думает двинуться, пока не завершатся переговоры с Калькуттой(…) Приехал драгоман Долбанов (?): из разных мест узнал, что Богдо-геген сердится и на консульство за то, что оно поддержало Далай-ламу при его приезде. Геген сговорился с амбанем, чтобы помочь отправить Далай-ламу отсюда, китайское правительство думает, что он хочет уехать в Россию и не очень хотело его отпускать. Но консульство поддержало Далай-ламу, и с ним уже не сочли возможным поступить бесцеременно. Геген рассердился и на амбаня, говоря ему: «И не мог ты выжить этого ламишку»(…)
(…) Геген хочет тоже в этом году устроить «надом», чтобы он игры (…) (неясное слово. — И.Л.), а Далай-лама подстегнул его. Он послал также дове-
ренное лицо в Токио, чтобы действовать против Далай-ламы». Это из записи Щербатского 19 июня 1905 года.
А на следующий день он записывает: «Сегодня Козлов снимал 12 пластинок у Далай-ламы», три из них — приближенные первосвященника, который не только присутствовал на съемке, но «ходил, интересовался аппаратом и был болтлив», что Козлов вдруг переменил решение и не хочет сопровождать Его Святейшество в Тибет…
И объясняющая все запись 21 июня: «Приходил Делыков, сказал, что Далай-лама вряд ли двинется из Монголии раньше октября. Понятно, и Козлов изменит свое решение в зависимости от этого. Нынешнюю командировку он окончит в августе, а в октябре, быть может, или позже поедет в Тибет. Таким образом, второе путешествие от него не уйдет. Тибетец, опекун Далай-ламы в Пекине, возвратился с известием, что политика Пекинского двора находится вполне в руках иностранцев: японцев, американцев, англичан и русских. Китайцы кое-что сообщают Далай-ламе о ходе переговоров в Калькутте, но, по-видимому, то, что скажут англичане, и Далай-лама относится к этому подозрительно. Все клонят к тому, чтобы Далай-лама скорее ехал в Тибет, но Далай-лама не верит обещаниям англичан, данным России.
(…) Делыков тоже думает, что хутухта особенно враждебен к Далай-ламе из-за влияния инструкций из Пекина и боится, чтобы и самому не пострадать, если будет сочувствовать Далай-ламе. Резные ограды Шарила от маленького сумэ, где Далай-лама говорит ежедневно проповеди паломникам, там был поставлен его трон перед троном хутухты. Однажды хутухта зашел и велел этот трон вынести, и еще много мелких уколов самолюбию Далай-ламы делал.
22 июня. Приходил Козлов. Он получил письмо от Доржиева, который все еще сидит в Кяхте у Луш-
киповны. Он просит Козлова непременно воспользоваться разрешением, чтобы в той или иной форме, а не отказывался*. Далай-лама также получил письмо от Доржиева и, вероятно, с таким же содержанием. На вопрос Козлова Далай-лама ответил, что очень бы желал ехать совместно с ним, но не желает, чтобы это дало повод каким-либо неприятностям международного свойства(…) Доржиев ему сообщил о телеграмме из Пекина, по коей Тибетское недоразумение улажено. Китай согласился на уплату Англии 450000 долларов. Но Далай-лама не придал этому известию большого значения и ждет ответа от Покотилова (российского посланника в Пекине. — И.Л.), который обещал разузнать все в Пекине и добиться гарантии безопасного возвращения в Тибет.
Пока что Далай-лама предпочитает ждать. Козлов решил не отказываться пока что от экспедиции, потребовать перевода сюда денег 20000 р., собраться совсем в путь и затем выжидать, когда отправят Далай-ламу.
(…) Вчера был длинный сеанс у художника Кожевникова, он писал Далай-ламу карандашом в парадном облачении, в шапке Цонхавы.
Вечером приходил Делыков. Я сообщил ему известие из «Peking & Т. Times» от 20.VI о планах Далай-ламы — Делыков был ужасно удивлен осведомленностью Моррисона, просил перевести телеграмму на русский. Затем Делыков просил от имени Далай-ламы написать письмо Рокшилю, прося его о содействии СШСА в благополучном возвращении домой Далай-ламы».
Далее в дневнике переписан текст напечатанной в китайской газете телеграммы:
* П.К.Козлову к этому времени было отказано идти в Тибет во главе конвоя первосвященника, но разрешено ехать туда по другому маршруту. ИРГО оговаривало условия новой экспедиции: расходы не должны превышать 20 тысяч рублей, разрешается взять 12 прислужников и даже встретиться с Далай-ламой у озера Куку-нор.
Chinese Times, 20 June 1905
Dr.Morrison telegraphes the Times from Pecking on the 8th: messages from Urga state that the D-L will leave for Si-ning-Fu on the 18th accompanied by Jen-chin, Amban at Si-ning-fu. More problems will be awaited the arrival of Mr.Pokotiloff, the new Russian minister to China in order to appeal for assistance in the restitution of his office. His emissary, who has been in Pecking since December pleading his come for the Chinese, is still living here in the great Lama temple. Throughout his stay in Ugra the D-L has been carefully shephered by Mr. Luba the Russian Consul. He has seen visiting Mongols from all parts of Mondolia.
Переведем его: «Доктор Моррисон телеграфирует в Таймс из Пекина 8-го числа: есть известия из государства Урга, что Далай-лама отправится в Си-нинг-фу 18 числа, в сопровождении Чжен-чи, амбаня Си-нинг-фу. Больше проблем ожидается с прибытием г-на Покотилова, нового русского посланника в Китае, направляющегося призвать к помощи в восстановлении его поста*. Его эмиссар, который находится в Пекине с декабря, просит его прибыть, ибо китаец все еще живет в Великом Храме Ламы. Во время пребывания в Урге Далай-ламу тщательно опекает г-н Люба, русский консул. Он видел много монголов, приезжающих из всех частей Монголии».
Ну как было не привести текст телеграммы, свидетельствующий о том, что разведка, занимающаяся Великим Беглецом, работала оперативно, со знанием дела!
Но почитаем дневник Ф.И.Щербатского дальше: «… Делыков узнал о специальном поручении от Да-
* Указ о снятии Далай-ламы с его поста китайский император обнародовал 28 августа 1904 года. Известно, что через год с небольшим англичане предложат Панчен-ламе, второму по иерархии духовному лицу ламаистской церкви занять тибетский престол. Подаренные при этом 50 тысяч лан Панчен-лама взял, но «от кандидатуры положительно отказался», о чем и уведомил Далай-ламу письмом в Монголию. (АВПР, Китайский стол, д. 1452, л. 48.)
лай-ламы в Кяхту. Вчера китаец приезжал к Далай-ламе и, вероятно, сообщил ему ответ Покотилова, в чем он состоит, неизвестно. Но Делыков говорил, что Далай-лама недоволен тем, что китайское правительство нашло неудобным сообщить Покотилову содержание тибетского договора, заключенного в Калькутте. Далай-лама возвратил мне мои стихи с просьбой перевести их еще на тарнистический язык» (так тибетцы называли санскрит, потому что на нем писались священные формулы, заклинания — «тхарни». — И.Л.){…)
3.VI-05(…) Далай-лама говорил, что оч. верит преданности монголов и мог бы их поднять на что угодно».(84)
Я привела довольно большой, характерный отрывок из дневника Ф.И.Щербатского, чтобы можно было представить, что именно фиксировал он в своей походной тетради. Специалистов, без сомнения, заинтересует вторая рабочая тетрадь, которую он вел в Урге: в такой же черной клеенчатой обложке, как и первая — дневник, исписанный от корки до корки. Здесь все, что занимало ученого-буддолога. Сюда он записывал то, что удавалось узнать из расспросов высоких лам: какие ученые степени дает тот или иной дацан, назначение некоторых ритуальных предметов, объяснение терминов, переводы непонятных фраз из священных книг, цитаты из тибетских текстов и т.д. Думаю, этих записей могло быть и больше, не будь приват-доцент Санкт-Петербургского университета стеснен в средствах в той командировке.
Известно, какое место в ламском этикете отводилось ценности пожертвований, подарков. Чем мог одарить своих консультантов Щербатской? Когда вскоре после приезда в Ургу к нему пришел переводчик Галсанов с предложением сойбона Агван-Чой-дога продать фотоаппарат, он записал в дневнике: «Я в покупке отказал, но выразил готовность подарить перед отъездом… Галсанов был недоволен».
Из выданных военным ведомством П.К.Козлову 8000 рублей 3000 р. были отпущены на подарки ламам. В этой связи красноречив денежный расклад Ф.И.Щербатского, который заключает его «Краткий отчет о поездке в Ургу» и был, естественно, отсечен при публикации в «Известиях Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии» (1906, №6). Но он сохранился в архиве. Приведем здесь этот финансовый отчет, составленный приват-доцентом Щербатским после возвращения из двухмесячной командировки в Монголию:
«На расходы по экспедиции ассигновано было
1500 р.
Снаряжение (фотопринадлежности в том числе)
100 р.
Проезд до Урги с багажом на 8 лошадях от Кяхты
350 р.
Вознаграждение учителям, подарки ламам 100 р.
Покупка книг 50 р.
Обратное путешествие на почтовых до Кяхты
300 р.
Содержание 600 р.
1500 р.(85)
Понятно всем, что сто рублей на «вознаграждение учителям, подарки ламам» — ничтожно малая сумма. Его скромные дары не могли вызывать энтузиазм у сребролюбивого ламства. Тем не менее в той сутолоке, которой отмечена жизнь Урги в связи с пребыванием в ней Далай-ламы и неизвестностью, как долго оно продлится, Щербатской прослыл едва ли не самым ученым иностранцем, побывавшим в монгольской столице в то лето 1905 года.
А ведь, как отмечал в дневнике П.К.Козлов, «пребывание в Урге Далай-ламы привлекло сюда и таких людей, какие сюда никогда раньше не заглядывали». Направляясь в Китай, считали своим долгом теперь заехать в Ургу «и англичане, и французы, и русские…» Богдо-гэгэн, которому о петербургском уче-
ном-будцологе наверняка сообщил не только консул В.Ф.Люба, передавший его просьбу посетить ургинские храмы, слыл русофилом, но водил дружбу с богатыми купцами. Бедный ученый ему как-то был ни к чему, тем более что приехал тот приветствовать Далай-ламу, что уже само по себе способно было вызвать негативное отношение у монгольского правителя.
Круг общения у Щербатского в Урге был достаточно ограничен, тем не менее русского «профессора», даже внешне чрезвычайно колоритного — он был бритоголов, как все ламы, атлетического роста и сложения, громогласен, с удовольствием одел подаренное ему монгольское дэли — приметили, особенно ученые ламы. Его контакты в Урге, особенно приязнь Далай-ламы, который практически ежеденевно прибегал к его помощи, сослужат службу ученому, откроют двери дацанов в Бурятии и Калмыкии, куда он поедет позднее.
Ученый с мировым именем отличался прямотой и бесстрашием, удивительным в последующую советскую эпоху, унизившую людей науки жизнью на постоянном крючке органов госбезопасности. Характерный пример приводит в своих «Реминисценциях» уцелевший благодаря эмиграции Н.Н.Поппе, который в свое время учился тибетскому языку в Петербургском университете у профессора Щербатского. Свидетельствуя, каким «смелым и честным человеком» был профессор, как «ненавидел все, что Советы называли демократией», Николай Николаевич Поппе уже в Сиэтле в 1980-е годы пишет: «Помню, на собрании восточной коллегии японист Конрад читал доклад; в ходе обсуждения Щербатской спросил, что он имеет ввиду, говоря о демократии». Конрад ответил, что это «когда люди имеют право обсуждать, избирать, голосовать». На что Щербатской возразил: «Ну, конечно же, поэтому любому идиоту можно говорить все, что вздумается. Это демократия?!»
Эффект этих слов был равен взрыву бумбы, вспоминает Поппе, все думали, что академика арестуют; по смелости его можно было сравнить только с физиологом Павловым…
Из девяноста сотрудников Академии наук в 1937-1938 годы было репрессировано, по подсчетам Н.Н.Поппе, ставшего американским ученым и на склоне лет рассказавшего о разгроме петербургского востоковедения, около сорока человек, почти половина(86). Академик Щербатской умер своей смертью в страшный 1942 год.
«ТОЛКОВЫЙ ДЫЛЫКОВ» #
Откроем снова страницы дневника Ф.И.Щербатского. Вот одна из первых ургинских записей: «Суббота 4 июня. Приходил Делыков, спрашивал, готов ли перевод атласа для Далай-ламы. Из его слов выходит, что Далай-лама ждет ответа из Петербурга на какие-то 6 вопросов и по всей вероятности осенью вернется в Тибет, выедет из Урги в июле, а в августе остановится на некоторое время в Джунгарии для подкорма верблюдов. Делыков советует отправить Барадийна в Тибет вместе с Далай-ламой. Действительно, случай для успеха путешествия Барадийна единственный.
Воскресенье 5-го (…) Делыков говорит, что Далай-лама доволен вниманием, оказанным ему Россией при настоящих обстоятельствах, он большего и не ожидал. От Далай-ламы он получил приглашение сопровождать его в Хлассу и взять с собою несколько бурят, он думает взять Барадийна и Тундутова, говорил или спрашивал пока, не поеду ли я в Тибет»(87).
Не будем разбирать, комментировать текст, отметим только, какое место здесь отводится человеку, приходившему к ученому от Его Святейшества.
Редкая запись в дневниках Щербатского, Козлова да и Жапова обходится без предисловья: Дылыков сказал, Дылыков заходил, советует, думает… Рослый, видный молодой бурят, еще более широгрудый благодаря покрою дэли, с очень уверенным взглядом, весь — словно излучающий удачливость. Таким запечатлел его П.К.Козлов, фотографировавший с разрешения Далай-ламы перед его ургинской резиденцией самых приближенных людей из его свиты. Почти все остальные в ней были тибетцы. «Толковый Дылыков», как называет его Козлов, был незаменим.
Он не только постоянно переводил с монгольского на русский и обратно, но сам организовывал аудиенции у Далай-ламы прибывающим паломникам, провожал назначенных к первосвященнику, участвовал в подготовке прошений и т.д. и т.п. Цугольский волостной старшина, он помог в Урге не одному сородичу. К нему — незаменимому, влиятельнейшему — обращались все небедные паломники из России.
Один из примеров его тогдашнего ургинского могущества приводит в дневнике Щербатской, вовлеченный благодаря переводимым им документам в водоворот политических интриг вокруг фигуры Великого Беглеца. Возвращая 13 июня Дылыкову сделанный им перевод на русский язык ходатайства Далай-ламы перед российским государем «в пользу калмыцкого нойона Тундутова об утверждении его в княжеском звании», Щербатской сказал: «По-моему, Далай-ламе возбуждать в настоящее время подобное ходатайство, в котором уже было отказано, по меньшей мере несвоевременно».
На что Дылыков объяснил, что это ходатайство «рекомендовал Доржиев, с которым княгиня Дугарова виделась в Кяхте. Козлов также видел, — пишет далее Щербатской, — как Дугарова показывала Доржиеву большое количество сотенных бумажек. В
самом тибетском тексте бумаги по желанию Дылыкова было сделано изложение в том смысле, что Далай-лама будет ходатайствовать о принятии звания тайжи, равнозначущим со званием русского князя, тогда, мол, сын Тундутова, по-видимому, оставлял свое происхождение от лица Чечуя Тундута, который в официальной бумаге именуется тайшей и наместником… (неясно одно слово. — И.Л.) в жизни, а постановил по своему происхождению от лиц, которые носили и носят титул ханов. Этого рода исправление текста было сделано в кацелярии Далай-ламы по просьбе или по желанию Делыкова, потом говорил Галсанов, будто бы потому, что он, Делыков, имеет в виду, чтобы и бурятские тайши (последственные)* были бы со временем признаны князьями»(88).
Из текста следует, что помощь в проведении Тундутова в княжеское достоинство не была бескорыстной. И расположением Его Святейшества пользовались близко стоявшие к нему люди. Дылыков же был чиновником особых поручений при первосвященнике и личным переводчиком. Шестым пунктом переданных потом через Козлова в Петербург пожеланий Далай-ламы, о которых идет речь в записи Щербатского от 4 июня, прямо значилось: «Письма и телеграммы для передачи Далай-ламе направлять состоящему при нем в качестве переводчика бурятскому зайсану Намдаку Дылыкову».
Документ под названием «Просьба Далай-ламы, обращенная к Г. капитану П.К.Козлову для Русского МИДа» хранится в архиве РГО. Его Святейшество просит господина капитана навести справки «об истинном направлении современных взглядов Русского правительства на его страну и на него самого», и поскольку «по всем касающимся делам остав-
* У В.Даля: последственный (циркуляр) — составляющий следствие, вытекающий или выводимый из предыдущего — т.е. стали бы потомственными.
ляется в России в качестве поверенного в делах цанид-хамбо Агван Доржиев, то Далай-лама просит способствовать оказанию ему соответствующего доверия и внимания». А «главное намерение Тибетского правительства, — гласит пункт №5 «Просьбы», — стремление к тому, чтобы державы признали независимость Тибета на правах самостоятельного государства, чему, как надеется Далай-лама, в России не откажут содействием»(89).
Как видим, глава буддийского мира использовал каждую возможность высказать то, что занимало его в эмиграции. Трагизм же положения Великого Беглеца заключался еще и в том, что он был окружен людьми, которым вынужден был доверять и которые, оказывается, были не так уж ему преданы, как он полагал.
Рядом с «Просьбой Далай-ламы, обращенной к Г. капитану П.К.Козлову для Русского МИДа» в папке оказался подшит другой документ с грифом «секретно». В левом углу, где положено в официальных бумагах быть исходящему, значится: «Главный штаб, отдел Азиатский, отд. 5, стол 1, 4 марта 1906, № 462», справа (кому!) — «Лейб-гренадерского Екатеринославского полка капитану Козлову». И текст: «5-е отделение Гл. Штаба по приказанию начальника Азиятского отдела возвращает при сем письмо чиновника особых поручений при Далай-ламе Дылыкова от 9-го ноября 1905 г., препровожденное Вами начальнику Главного Штаба при письме от 31 января с.г.». И далее от руки, чисто, с грифом «секретно» собственноручное письмо «агента Дылыкова». Агента!
Надо полагать, пока капитан Козлов находился в Урге, донесения завербованного агента были устными, после возвращения его в Петербург — письменными. С помощью агента из ближайшего окружения Великого Беглеца Главный штаб должен был контролировать и ход событий, и намерения «живого бога».
Счастливейшим днем назовет Козлов день, когда увидит воочию Далай-ламу в Урге. Святое дело! Но оно должно было сочетаться с разведывательной деятельностью. И разве это не удача — внедрение, вербовка такого агента, как «толковый Дылыков»? И хотя его донесение от 9 ноября 1905 года из Ван- Хурэ, сохранившееся в архиве, опережает события, здесь описываемые, приведем его сразу, чтобы покончить с богопротивным делом доносительства. Вот что писал ламаист Намдак Дылыков православному капитану Козлову:
«Глубокоуважаемый Петр Кузьмич!
Считаю необходимым сообщить Вам о течении дела Далай-ламы.
Недавно Далай-лама получил от своего пекинского поверенного в делах письмо, в коем изложено, что японский посланник опять предлагает этому поверенному (баргэ? — неясно. — И.Л.) посетить Японию для знакомства со страной для личных переговоров с высшими сферами Японии относительно тибетского вопроса. При этом японский посланник выразил надежду, что при таком обороте дела тибетский вопрос разрешится в самой благоприятной форме для тибетцев.
Как и следовало ожидать, Далай-лама к этому новому предложению японского посланника отнесся крайне недоверчиво и приказал своему поверенному пока отклонить это предложение в вежливой форме.
Затем, японцы, вероятно, политические агенты, открыто живя в Урге и Улясутае, ведут свою пропаганду среди монголов. По расспросам от монголов можно установить, что с появлением японцев среди монголов влияние их на монголов возрастает.
Как видите, все эти новые факты и обстоятельства еще раз убеждают нас к тому, что наше правительство не должно терять ни малейшего времени воспользоваться близким пребыванием Далай-ламы и его глубоким доверием к России для создания выгод-
ной нам политической группировки (восточной) монгольских народностей (в том числе тибетцев) Китая в интересах безопасности в нашей азиатской границе и наперекор англо-японской политике в Азии.
Я надеюсь, что Вы, Петр Кузьмич, проявите еще раз свое энергичное усердие к тому, чтобы по этому поводу сообщились Вы там у себя в высших кругах и убедили бы кого следует в необходимости быстрого и благоприятного разрешения тибетского вопроса, предприняв боевые реальные шаги.
Надеюсь, Вы получили, наверно, мое предыдущее письмо.
Далай-лама окончательно теперь решил остаться здесь на зиму: по настоянию нашего посланника в Пекине Китайское правительство разрешило Далай-ламе зимовать в этом монастыре. Все китайские и монгольские чиновники, находившиеся здесь для наблюдения за действием Далай-ламы, выехали отсюда в Ургу.
Преданный Вам Намд. Дылыков.
9 ноября 1905
Ван-Куре»(90)
Тема китайских, русских, английских, японских, монгольских и т.д. агентов в той исключительной ситуации, что сложилась вокруг Великого Беглеца в то время, вероятно, могла иметь место. Это недосягаемая для меня сфера большой политики, но нельзя не обратить внимание на нравственный аспект дела. Как бесприютно было жить Великому Беглецу среди всех этих агентов, которые, отулыбавшись и откланявшись, деловито шли писать очередное донесение…
Что касается конкретно «толкового Дылыкова», то история его отставки впереди. Его карьера переводчика и чиновника особых поручений закончится так: «Подозреваемый партией среди приближенных Далай-ламы, на которую опираются китайцы», как будет сказано в мидовских бумагах, он будет отозван в конце 1909 года в Забайкалье. Вплоть до Ок-
тябрьского переворота 1917 года он будет оставаться волостным старшиной. Еще в 1915 году в типографии Забайкальского Товарищества печатного дела будет отпечатана «Докладная записка Цугольского инородческого волостного правления», авторами которой значатся Цугольский инородческий волостной старшина Намдак Дылыков и волостной писарь Михаил Богданов. Последний стал известен после революции как автор первых очерков истории бурят-монгольского народа.
Будущий этнограф, вероятнее всего, и написал брошюру с таким казенным названием, как «Докладная записка…» В ней изложены условия расселения бурят в Агинской степи, ее физико-географические условия, хозяйственный быт населения, а также «основания поземельного устройства инородцев Цугольской волости», как значится в оглавлении.
Судьба М.Н.Богданова трагична: по приказу атамана Семенова он будет казнен в 1919 году под Читой. Намдак Дылыков же, как сообщил мне директор Агинского краеведческого музея Ж.Д.Доржиев, ушел в бурное революционное время за кордон и, по слухам, закончил жизнь в 1930-е годы во Внутренней Монголии. Возможно, там он и слышал о том, что завербовавший его в 1905 году в Урге капитан лейб- гренадерского Екатеринославского полка П.К.Козлов, успевший надеть генеральские погоны перед Октябрьским переворотом, вернулся еще в Ургу как известный советский ученый-путешественник.
ИЗ ДНЕВНИКА П.К.КОЗЛОВА #
Таким образом, занимаясь военной разведкой, доставлявшей ему средства для проведения экспедиций, Петр Кузьмич Козлов был одним из самых известных энтузиастов среди исследователей Центральной Азии. Почти четверть века путешествуя по азиат-
ским просторам, он внес большой вклад в их изучение. Вновь вернувшись в Монголию через двадцать лет почти после описываемых событий, возглавив свою последнюю Монголо-тибетскую экспедицию, работавшую на раскопке ставших знаменитыми Ноинульских курганов, Петр Кузьмич запишет в своем полевом дневнике: «Сам я беззаветно люблю природу Центральной Азии и стремлюсь к ее исследованию(…) Стремления и цели наши ясны: исследовать природу и памятники старины, высоко держать знамя науки и престиж Родины. По маленькой горсточке русских путешественников, по их поведению и деятельности здесь, на чужбине, местное население судит о всем нашем великом народе. Это всегда нужно помнить»(91).
Это был не только как бы последний завет маститого путешественника. Ему он сам следовал всю жизнь. Даже отправляясь в Ургу в 1905 году приветствовать Далай-ламу, он надеется на полевые работы, берет с собой верных помощников по экспедициям, обученных вести наблюдения, делать записи и обмеры, препарировать и делать чучела птиц и т.д.
Дневники П.К. Козлова — это особый жанр, профессиональные записки путешественника высокого класса, которые всегда интересно и полезно читать. И вот теперь, представив как-то записи Гончика Жапова и Ф.И.Щербатского, я хочу вернуться к его дневнику 1905 года, рассказывающему о событиях того небывалого ургинского лета.
Козлов приехал в Ургу 24 мая 1905 года, «установил связь с тибетцами» и выяснил, что первым из русских Далай-лама решил принять Д.Д.Покотилова, только что назначенного новым посланником России в Китае. Направляясь из Петербурга в Пекин, он должен был по распоряжению Государя сделать специальную остановку в Урге и был уже в пути. Встреча была назначена на 31 мая, такая же официальная аудиенция Козлову — на следующий
день. Капитан знал, что такое субординация, и ждал. И последний день мая настал. Покотилов прибыл.
«Посланник ехал к Далай-ламе, — пишет Козлов в своем дневнике, — в сопровождении всей китайской администрации и конвоя, в мундире. Он передал подарок Государя Императора — кольцо с портретом, окаймленное 30 значительными бриллиантами, и часы, сказав: «Государь Император всей душой сочувствует владыке Тибета и по возможности будет стараться в пользу его дела»(92).
Рассеяли ли эти слова иллюзии владыки Тибета? Они были общи, но оставляли надежду.
Дмитрий Дмитриевич Покотилов был профессиональным востоковедом, с пекинской жизнью он познакомился вплотную еще будучи директором Русско-Китайского банка. Воспитанный в почитании священных особ, сам он в письмах к Далай-ламе обращался не иначе, как «Глубокочтимый Владыко!» Так обратился он и при личной встрече с первосвященником в Урге, отлично понимая положение Далай-ламы. Но что обнадеживающего мог он сказать владыке? Он повторил то же, что объяснял в Кяхте Агвану Доржиеву. В приличествующую форму был облечен фактический отказ России открыто взять перед миром Тибет под свою защиту от Англии и Китая. Далай-лама мог бы приехать в Россию только как частное лицо. Но и этого сделать было нельзя, поскольку МИД был осведомлен о циркуляре Пекина всем своим погранзаставам, гласящем, что при появлении Далай-ламы на границе он должен быть задержан и отправлен в Китай.
Но вернемся к дневнику. На следующий день к трем часам капитан Козлов, надо полагать, также в парадном мундире, продвигался в экипаже сквозь толпы богомольцев, облепивших монастырский холм. Миновав «двое-трое ворот» Гандана, он наконец увидел Далай-ламу — «в желтом одеянии с тем-
нокрасной, бордовой повязкой сверху, с обнаженной, коротко остриженной головой». Подойдя к трону, капитан со словами приветствия возложил на руки первосвященника «хадак Доржиева» (то есть полученный им в Кяхте от лхарамбо-ламы при наставлении, какой должна быть церемония приветствия). Одновременно Далай-лама вручил гостю большой голубой хадак. И действительно, счастьем было услышать Козлову от владыки Тибета:
— В прошлый раз, когда вы были в Чамдо, я не мог пригласить вас, потому что должен был оберегать интересы нашей монашествующей страны. Теперь я приглашаю вас к себе.
«Переводил толковый Дылыков, при Далай-ламе состояли хамбо и сойбон, — пишет Козлов в дневнике. — При расставании вручил статуэтку Будды на алмазном престоле».
«Заветная мечта — видеть владыку Тибета — исполнилась!»
А после к Козлову в русский дом, где он остановился, пришел его старый знакомый по чамдосской встрече Жамьян, и они «вспоминали все то, что сообща пришлось пережить на берегах Голубой реки». Тогда, как известно, центральноазиатская экспедиция П.К.Козлова 1899-1901 годов, перевалив хребет в пять тысяч метров высотой, спустилась к Янцзы и была остановлена ламами монастыря Чунхор-гомбо, пока не прибыл из Лхасы караван с представителями Далай-ламы. Они объявили о запрете русским путешественникам идти вглубь Тибета. Козлов записал в дневнике 1 июня 1905 года, что вспомнил Казнакова, Ладыгина, Цогто (Бадмажапова), Дадая. Еще бы! Сколько вынесли все в ту трехлетнюю экспедицию, заветной целью которой было достичь Лхасы. О ее маршруте и приключениях рассказано в известной книге П.К.Козлова «Монголия и Кам». Свидясь теперь с владыкой Тибета, путешественник не мог не вспомнить своих товарищей…
Второе свидание с Далай-ламой состоялось, как он пишет в дневнике, 6 июня в 14-15.40. Его Святейшество был «значительно проще», сидел и пригласил Козлова сесть на стул напротив него. Им принесли «чудный чай, на хлеб насыпан изюм и русский сахар», прислуживал тибетский мальчик Галсан. Во время свидания Далай-лама, «не совсем здоровый человек», «нередко кашляя, сплевывая в китайскую суконную тряпицу», объяснил, что «другой здесь климат, нежели в Лхасе», и «богдо-хан внял его просьбе пожить в Урге до полного выздоровления». В беседе «совершенно откровенно» рассказал он капитану-путешественнику, что «хутухту его не встретил, не был у него ни разу, мало этого, позволил себе выбросить его трон в храме» (л. 9), что оказывали также давление «о скорейшем отъезде» его из Урги и китайские чиновники с син-амбанем (то есть наместником Синина, приехавшим из Пекина за Далай-ламой. — И.Л.), «не взирая на то, что Далай-лама официально от богдо-хана получил разрешение остаться в Урге впредь до полного выздоровления».
Из этой беседы Козлов вынес, во-первых, впечатление, что Далай-лама нервничает, во-вторых, что он «не терпит хутухту», как и тот его, может быть, даже больше.
Описывая «художества» богдо-гэгэна, автор дневника свидетельствует: «Я несколько раз вечерком проезжал вокруг гэгэнского жилища — в угловой комнате, им обитаемой, теплились светильники. У окна сидел он и дарьеха (Дарь-эхэ. — И.Л.), по углам монастырского дома, двора стояли ламы (или ходили) и стучали в трещетки. Днем там всегда толпятся паломники и их палками, не стесняясь, группируют».
Но вообще-то, пишет Козлов, хутухта «не популярен среди монголов, которые понимают его прожигание жизни. Сам хутухта, сознавая это, многое старается скрыть от народа, но это редко удается», а
также, пишет далее Козлов, «монголы чтут Далай-ламу очень высоко».
Третье свидание с владыкой Тибета у путешественника состоялось 11 июня и продолжалось «свыше трех часов». Накануне консул Люба привез Козлову неутешительное известие из Петербурга: «Экспедицию Вашу считают несвоевременной, она может испортить хорошее дело(…) Для Далай-ламы есть полная возможность спокойно уехать домой, но только без конвоя — без вас». Огорченный по этому поводу, Далай-лама интересовался у Козлова, а нельзя ли ему с конвоем сопровождать хотя бы до Кукунора.
Именно в эти дни Дылыков говорил Щербатскому, что первосвященник предполагал в начале июля выступить из Урги и потихоньку, с остановками в ставках Дайчин-вана и Сайп-ноен-хана (через Эрдэни-цзу), двигаться на Юм-бейсе, оттуда же поздней осенью — на Кукунор. «На мой вопрос, — пишет Щербатской в дневнике, — на чем основано опасение Далай-ламы, что китайцы могут дорогой его убить, Дылыков полагал, что китайцы хотят ему отомстить за преданность и сношения с Россией — помимо Китая»(93).
Все еще надеясь войти в Тибет с его владыкой, Козлов записал после третьей встречи с Далай-ламой, что вопрос о начальнике конвоя еще открыт. Капитан страстно хотел им быть.
Но главное, чего добился путешественник в ту встречу, — это, показывая только что вышедший первый том о своем тибетском путешествии «Монголия и Кам» с иллюстрациями, он обратил внимание первосвященника на портреты «двух его лиц, командированных в экспедицию Козлова», и, рассматривая портреты тибетцев, Далай-лама дал согласие позировать. Нет-нет, не перед фотокамерой, а художнику.
Приблизившись к Его Святейшеству, пожимая ему на прощание руку, Козлов заметил, что на лице
его есть «изъяны: нос испорчен оспой, особенно кончик», а «уши велики, как у бурханов»… По просьбе путешественника Его Святейшество благословил Гомбо Бадмажапова, работавшего с Козловым.
Выехав из ворот Гандана, спускаясь с холма в город, капитан переключает свое внимание на то, что происходит вокруг. «Из монастырей несутся звуки бубнов, тарелок, раковин. Порою слышны пушечные выстрелы. Вся долина пестрит от туземцев, их юрт, — записывает он дальше в дневник. — По всем направлениям быстро проносятся всадники — и мужчины, и женщины. Пестрота костюмов невероятная, народа невероятное количество» (л. 14-15).
На базаре, отмечает путешественник, «все вздорожало: лошади, которые стоили 25-30 р., теперь 100-120, баран вместо 3-4 р. — 10-12 р. На базаре из бурханов не купил ничего, т.к. на эти предметы европейцы набили страшные цены(…) Торгаши-китайцы торгуются, словно жиды, хотя имеют отличные вещи(…) В Ургу навезено немало вещей.
(…) Долина Толы напоминает долину Чжэд-ху. В конце мая перепадают дожди, прохладно. В июне жарко. В воздухе тучи пыли. Дождь в виде отдельных капель. По ночам тихо и ясно — небесный свод блестит звездами, еще лучше лунные ночи, расширяющие горизонт до гор. Богдо-ула величественна и хороша» (л. 16).
Думается, описание ночной Урги сделано после того званого китайского обеда, который устроил знакомый русский торговец и вместе с богатыми китайцами пригласил петербургских именитых гостей — Козлова вместе, как он пишет, с «милым Щербатским». В китайских блюдах местные русские знали толк.
18 июня Козлов вместе с Дылыковым привели к Далай-ламе художника, начавшего его рисовать. В архиве РГО есть фотографии троих спутников путешественника, сидящих на ургинском, без травинки,
дворе, — в казачьих фуражках, полотняных рубахах, сапогах. Один из них — кяхтинский учитель рисования Николай Яковлевич Кожевников, средних лет, такой же прожаренный, «подсушенный» монгольским солнцем в экспедиционной работе, как и двое других, сидящий так же, как они, на земле, подогнув ноги. Наверняка не в таком затрапезном виде предстал он перед владыкой Тибета, в каком — сегодня уже не важно, главное — в руках у него была папка с листами плотной бумаги тетрадного формата. О том, что получилось из козловской затеи создать первый портрет Далай-ламы XIII, — в следующей главе. Здесь скажем, что на сеансах, на всех до одного, на которых Его Святейшество терпеливо и уважительно позировал, рядом с ним находился Козлов, использовавший эти сеансы для углубления контактов. После первого сеанса он записал в дневнике, что возле Далай-ламы все время вертелись три комнатные собачки — рыжая курносая, пекинская, «снятая на портрете», восточно- монгольская и монгольская, подаренная в Урге паломником. Первосвященник, — пишет Козлов, — «ужасно любит собак, держит на коленях, прижимает к лицу» (л. 17). Гостей угощали чаем, «все время поили кумысом».
Через день перед очередным сеансом к путешественнику зашел, как он пишет, «поп Милий», сообщивший, что фотоснимки у него не вышли. Священник Милий Чефранов, служивший в православной консульской церкви, потом в 1911 году издаст книжечку об Урге со своими фотографиями.
Увлечение фотографированием захватило тогда в Урге людей самых разных профессий и положения. Сегодня лишь с помощью дневников, сопоставляя без конца записи, можно предположить, кто автор того или иного снимка, дошедшего до нас в нескольких отпечатках и хранящихся в разных архивах. Более других преуспел в фотоделе в то лето
П.К.Козлов, запечатлевший не только временную резиденцию в Урге Далай-ламы, его спутников, именитых паломников, «милого Щербатского», консульский городок, ургинские сцены.
Путешественник признается в дневнике, что «невольное сидение в Урге» дало ему возможность исследовать фотоаппарат, исправить затвор, научиться перезаряжать пластинки, совершенствоваться в проявлении и печатании… Порой он действовал, как настоящий фоторепортер. Едва к нему во двор въехал, уже возвращаясь из Гандана после поклонения, в нарядных китайских тележках, запряженных мулами, прибывший из Южной Монголии князь по имени Сунит-засак Долоту-лин Чжюн-ван, в свите которого были несколько богато наряженных женщин (жена, дочь и другие родственницы), как капитан Козлов, угостив всех русскими конфетами, устроил фотосъемку. Он снял князя, его свиту, но главное — женщин, наряды которых представляли, безусловно, этнографический интерес, особенно щедро украшенные кораллами и бирюзой головные уборы. Южномонгольский князь 1-й степени, как сообщается в дневнике, «бивуакировал» в трех с половиной верстах от Зун-хурэ вверх по Толе, и, наверное, велики были его изумление и радость, когда русский капитан привез им туда готовые снимки.
Двенадцать пластинок снял Козлов 21 июня после очередного сеанса перед резиденцией Далай-ламы. И хотя отношения стали уже «короче» и Его Святейшество радовался подаренным путешественником готовальне, карандашам и другим письменным принадлежностям и разгуливал «подле своих подчиненных, с которых снимают фотографии», но себя фотографировать капитану так и не разрешил, ссылаясь на запрет своего лейб-медика.
В тот день в Урге впервые за лето прошел настоящий дождь, и рыбаки поймали в Толе тайменя до 30 фунтов, то есть свыше двенадцати килограм-
мов(!). Такое не мог не зафиксировать в дневнике Козлов. Он пишет также о том, что в воскресенье 24 июня «в 4 1/2 часа последовало довольно ощутительное землетрясение», когда в комнате стала раскачиваться лампа и началось головокружение, и продолжалось оно примерно полторы минуты. Два дня потом поливали дожди, с громом и молниями.
А затем настал день редкого по зрелищности буддийского праздника — Цама, посвященного мистерии Калачакра (Колесу Времени), в которой участвовало множество персонажей в ярких огромных масках. Даже нести их на себе ламам было тяжело, не то что еще исполнять в них положенные священные танцы. Всегда при слове «ургинский цам» вспоминаю маску Жамсрана, одного из Восьми Ужасных божеств, наиболее почитаемого в Урге. По легенде, он спас от молнии второго богдо-гэгэна, стал его небесным хранителем. Эта маска была исполнена на рубеже XX века известным ургинским мастером Пунцаг-Осором. На протяжении всего действия эту маску, сплошь инкрустированную кораллами, весом более тридцати килограммов, носил на себе лама. В короне Жамсрана непременно были пять черепов, символизирующих победу над всеми человеческими чувствами. Гирляндой из черепов украшен синемордый, с головой быка и рогами Чойжил и т.д. В масках, сделанных из папье-маше, расписанных красками и украшенных камнями, стеклярусом, костью (прорезью для глаз исполнителя служила оскаленная пасть с клыками), приплясывая перед зрителями, персонажи цама еще произносили заклинания-тарни, древние санскритские тексты, смысл которых и для них был тайной…
«Праздник «цам» 28 июня привлек порядочно народу — монгол, — пишет побывавший на празднике Козлов, — он происходил в большом монастыре Майдари с гэгэном во главе (…) для гостей поставлены палатки. Самое видное место занимает
богдо-гэгэн, перед его взором разыгрываются пляски; нарядные, дорогие костюмы. Говорят, существует особая школа — приготовляют к цаму. Сильный ветер с дождем ослабил впечатление праздника».
После мистерии перед зрителями происходили состязания по национальной борьбе. Чиновники по спискам вызывали на поле пары борцов одной весовой категории. Описывая, как происходит борьба, Козлов замечает: «Во время этого праздника старейшие ламы производят тут же суд и расправу со многими ламами, не посещающими кумирен, самовольно отлучающихся и носящих мирскую одежду и проч. Мягко сыплются удары по спине, несчастный вертится, стонет. Тем временем борцы делают свое дело. Солнце закрылось за горизонт. Спустились на землю сумерки (…) Победители первого дня действуют на другой, на третий день, число их сокращается, остаются более сильные, вот уже две пары, а затем и одна последняя (…) Кому быть героем дня и года, кому быть львом-«арсланом»?
(…)Герой бежит к богдо, бежит и его последний противник, оба кланяются и награждаются: главный победитель — лошадью или деньгами до 50 лан, второй — подарком или призом меньшей стоимости. (А каждый лан — это слиток серебра весом в 37,3 граммов. — И.Л.).
Торжество, праздник окончился, публика разъезжается. На цаме присутствуют и мужчины, и женщины, при борьбе женщины, за исключением старух и детей, не допускаются. При нас у борцов несчастий не случилось, хотя некоторые и тяжело падали» (л. 20-21).
И через несколько дней после строк: «С отъездом в Кяхту Дылыкова я еще не виделся с Далай-ламой, который благоволил отпускать нам много кумыса, тибетцы к этому монгольскому напитку не привыкли», — такая запись: «На цаме мы, между прочим, видели и немногих тибетцев». Весьма красноречи-
вое замечание! Богдо-гэгэн не только не пригласил главу буддийского мира, гостившего в его столице, на большой праздник, но продемонстрировал перед всеми гостями, перед съехавшимися со всей Монголии князьями и чиновниками, что праздник устроен для него, хутухты, и его не касаются тибетцы вообще. Кто-то из свиты по собственному почину зашел полюбопытствовать, какой в Урге цам…
Далай-лама со свитой жил за монастырскими стенами своей жизнью. Визиты Козлова с Кожевниковым туда заканчивались. Художник не успевал делать заказанные копии для первосвященника, его министров, секретарей. Присмотревшись к жизни в Гандане, путешественник пишет в дневнике: «Вообще говоря, Далай-лама много занят разными делами: то он принимает важных монгольских князей, то благословляет, то разрешает вопросы, касающиеся его лично. Во дворе монастырском тибетский владыка занял все своим имуществом, расположенном там в юртах, в отдельном помещении, и дикий верблюд (…) Галсан за нею (это была все та же верблюдица, которую первосвященник предлагал послать в подарок русскому царю в Петербург как редкостное животное. — И.Л.) смотрит и может ее фотографировать. Животное вполне ручное, смирное (…)
Забыл сказать, что Далай-лама жаловался на жаркие дни, причиняющие ему расслабление и головную боль» (л. 23).
В первой половине июля, читаем в дневнике Козлова, «настала постоянная дождливая погода, а с нею образовалась невылазная грязь.
(…) Появилось вновь много бурят и маньчжур-паломников. Все ходят и ездят, месят грязь (…) Десятого июля в 10.33 местного времени в Урге землетрясение: лампы и лампады качались, вода из полных сосудов выливалась; землетрясение продолжалось 3 минуты, начавшись сильным толчком».
В эти дни, а точнее 6 июля, с группой паломников в Ургу приехал Гомбожав Цыбиков, «намеревающийся просить позволения поднести Далай-ламе альбом снимков Лхасы», как записывал Козлов. Подготовленный во время учебы на Восточном факультете Петербургского университета и дошедший до Лхасы, он описал свое уникальное путешествие в ставшей классикой востоковедения книге «Буддист-паломник у святынь Тибета». В ней, написанной по дневникам путешествия 1899-1902 годов, Цыбиков рассказал, в частности, как 4 февраля 1901 года «обыкновенным богомольцем»* получил благословение Далай-ламы в Лхасе. Теперь он приехал в Ургу приветствовать первосвященника в несколько ином качестве.
«За блестящие результаты путешествия в Лхасу» он был удостоен высшей награды ИРГО — премии и золотой медали имени Н.М.Пржевальского. Оценивая его труд «Буддист-паломник у святынь Тибета», академик С.Ф.Ольденбург напишет, что «никто из буддистов не оставил нам столь полного и внимательного описания этих святынь»(94).
Несколько подробнее о Цыбикове в Урге летом 1905 года напишет не Козлов, а Щербатской — о том, что к Далай-ламе тот пришел в монгольском дэли, сказал Его Святейшеству, что состоит на русской службе. Предложение отправиться в Тибет в свите ему последовало через Дылыкова, который ассоциировался у Цыбикова с князем Эспером Ухтомским. Тот, пересказывал Щербатской, «жестоко брал взятки, обещая устроить дела буддийского духовенства», именно Дылыков собирал с бурят деньги и вручал князю…
* «Обыкновенный богомолец», пояснял в своей книге Цыбиков, внесший через монгольского переводчика заранее 8 лан (5 — в казну Далай-ламы, 3 — «за прокат» используемых при благословении церковных предметов, а также за угощение) и идущий в собранной группе паломников.
Поскольку мы имеем дело с дневниками, вероятно, должно признать, что сам этот жанр предполагает откровенность, нелицеприятные оценки, описание дурных свойств и поступков исторических личностей. Не избежали этого Козлов, и в большей мере — Щербатской. Это в самом деле свидетельства живых людей и о живых людях, а не о хрестоматийных героях. Выросшие в советское время могут дискутировать, публиковать или нет такие подробности о людях, чей образ в литературе давно сложился, устоялся, можно сказать, канонизирован. Раздумывая об этом, представляя почти век пролежавшие в архивах дневники, я все-таки решилась не ставить отточия, потому что не сторонник сочинять жития святых. И ни к чему это делать в книге, задача которой — документально оживить описываемое время и его героев.
Но обратимся к текстам. «13-го была чуть не прощальная аудиенция у Далай-ламы, — пишет П.К.Козлов. — Далай-лама поднес подарки для Г.О.* — атрибуты культа. Мне лично — отличного бурхана с материей (кашмир) — и сказал:
— Явите правительству русскому мои симпатии и дружбу. Ведь вам хорошо известно, как мне легко при содействии России, при ее расположении ко мне двигать и Тибетом, и Монголией. Монголия принципиально объединена. Мне стоит только сказать слово, чтобы это было проявлено (…)
Не откажите привезти мне желтые сапоги (3), туфли, топазовые очки, прочные часы, цветные карандаши и краски, лупы, рамки на портреты» (л. 26).
(…)14 июля. Ко мне стекаются министры и приближенные Далай-ламы. Все с подношениями (Сойбон — чашку, узду и хадак). Здесь со всех сторон слышишь, что русские чиновники, за исключением Люба, — взяточники, еще больший взяточник
* Географического Общества
и в-ч был Шмарин (Шишмарев. — И.Л.), вот они, прославленные и знавшие край консулы (…)
Далай-лама при прощании: «Я вам дарю бурхана Майдари, который был найден здесь с большими затруднениями, что предвещает хорошее. С этим даром моим не расставайтесь, он вам будет служить счастьем» (л. 27).
Далай-лама вручил Козлову письмо для передачи Агвану Доржиеву — «нашему поверенному в делах». Об этом письме уже шла речь в главе «Толковый Дылыков», поскольку заканчивалось оно словами о том, что всю корреспонденцию из Петербурга следует направлять «переводчику Далай-ламы Намдак Дылыковичу Дылыкову, бурятскому зайсану».
Козлов далее пишет: «Во время последнего визита мне удалось еще кое-что снять, и двор Далай-ламы, конечно, с его разрешения. Замечательные типы писцов — это совершенные цыганы, итальянцы или даже жиды по внешнему виду. Как удивительно гибки и ловко извиваются у ног Далай-ламы, украдкой исподлобья посматривая на своего владыку» (л. 29). Наконец Дылыков сказал, что «Далай-лама желает видеть вас отъезжающим», то есть увозящим послание первосвященника в Петербург…
Козлов оставил склад экспедиционного имущества с бурятом-казаком Гомбо Бадмажаповым и 18 июля с Кожевниковым и Телешовым на уртонских (почтовых) лошадях отправился в обратный путь из Урги.
Однако более подробно о последних днях петербужцев в монгольской столице рассказывает запись Щербатского от 13 июля: «Был у Далай-ламы, аудиенция была назначена в 10 часов совместно с Козловым и Кожевниковым, но сначала был принят Козлов с Кожевниковым, а я ожидал в юрте Дылыкова и пил кумыс. Перед аудиенцией имел разговор с Козловым о времени его отъезда, он говорил, что отпуск у него на 4 месяца до 5 августа, но это ничего
не значит и… (не ясно слово. — И.Л.) он может пробыть сколько угодно, собирается в Чингильту (Чингильту — горы на северо-западе Урги), и думает взять с собой Кожевникова, хотя последнему директор реального училища Малиновский отказал в отпуске, но он надеется выхлопотать его в Петербурге.
Я сказал намеренно, что после аудиенции думаю уехать. Он начал уговаривать меня остаться хотя бы до конца месяца, чтобы ехать вместе, он будто бы ожидает телеграммы из Петербурга… Возвратясь от Далай-ламы, он говорит: «Ну, теперь я могу сказать Вам, я уезжаю через 3 дня, Далай-лама хочет, чтобы я защищал его интересы в Петербурге» (не поедет ли Доржиев с Козловым в Петербург?).
Вечером я и говорю Козлову, значит, мы можем ехать вместе, на что он отвечает: откровенно говоря, я хотел бы с Вами встретиться в Иркутске или Кяхте, со мной едут Кожевников и Телешов, вероятно, опять соврал. Из подарков, данных Далай-ламой Козлову, выделяется один бурхан, по-видимому, Vajrasana, большой серебряный, с пьедесталом, чудной китайской работы. Я спросил Козлова, кому этот подарок, на что он ответил, что «мне, это мое». Далай-лама сказал: «Это мне трудно подарить, я хотел бы его везти в Лхасу, но Вам так и быть подарю».
История же этого подарка такова: когда Козлов ходил к Далай-ламе вместе с художником Кожевниковым, то во время сеансов он высмотрел этот бурхан и через Делыкова говорил, что генерал Поливанов, отправляя его, выразил желание получить бурхан большого ранжира и указал на желанного бурхана, говоря, что Поливанов желает иметь именно этого бурхана.
Но Далай-лама ответил, что он получил его от князя друга, который желал, чтобы Далай-лама увез его с собой в Лхасу и хранить в Б… (неясно слово. — И.Л.), а тибетских больших бурханов у него нет. (Не ко времени ли получения этого ответа, — пишет
Щербатской в скобках, — относятся слова Козлова, что он и Делыков убедились, что тибетцы себе на уме и только о своих корыстях и думают). Через несколько времени Козлов повторил свою просьбу, воспользовавшись падением ген. Сахарова и Федорова. Он сказал, что Поливанов назначен начальником Главного штаба (конечно, соврал), что он очень большая шишка и что его непременно нужно умаслить подношением только именно бурхана, который видел Козлов. В результате Далай-лама подарил Козлову бурхан для Поливанова, а Козлов, вероятно, присвоил его себе. Вечером я еще раз спросил Козлова, лично ли ему подарен бурхан, он подтвердил: да, да мне лично.
Я говорю, что Вы, вероятно, отдарите его в какой-нибудь музей, на что Козлов: да, да, конечно*.
Приходится убедиться, что Козлов большой враль, пройдоха и немножко подлец, а т.к. эти качества с воинской доблестью несовместимы, то, вероятно, он никогда и не думал серьезно начальствовать конвоем для поездки Далай-ламы, делу будет опасность. Вероятно, и первоначальные слова Козлова о том, что он имел поручение от военного министра объехать Восточную Монголию, чтобы узнать настроение монголов (…) (пропущено слово, по смыслу — вранье. — И.Л.). Это тем более вероятно, что Козлов не был осведомлен о мерах военного министра в Восточной Монголии и удивился при встрече Иванова с хунхузами.
Я вошел к Далай-ламе около 12 часов, присутствовали Сойбон и Эмчи, в углу живописец писал золотыми буквами титул Далай-ламы на портрете Далай-ламы, нарисованном Кожевниковым…»(95)
Мне кажется, здесь самое удобное время прервать обличающий Козлова монолог не терпевшего лжи и фальши Щербатского, готового их усматри-
* Бурхан был передан в Эрмитаж вдовой путешественника Е.В.Козловой-Пушкаревой.
вать в любой его фразе, чтобы подробнее рассказать о портретах Великого Беглеца, исполненных тем ургинским летом благодаря усилиям известного русского путешественника.
Это отдельная история.
ПОРТРЕТЫ И ИХ «ПОХОЖДЕНИЯ» #
«В течение двух летних месяцев, прожитых мною в Урге, мне удалось познакомиться со всем двором Далай-ламы. Правитель Тибета любезно позволил моему сотруднику Н.Я.Кожевникову срисовать с себя несколько портретов, мне же лично сфотографировать как его флигель, так равно и лиц, сопутствующих ему в поездке до Урги.
Сам Далай-лама не разрешил снять с себя фотографический портрет», — написал П.К.Козлов в 1920 году в книге «Тибет и Далай-лама»(96).
Эти строки примечательны для характеристики понимания людьми в начале нашего века разницы между фотопортретом и портретом, сделанным художником. Из ургинского дневника путешественника следует, что, поскольку тибетский владыка от фотографирования отказался, Н.Кожевникову пришлось, сделав с натуры два карандашных портрета, повторять их по требованию снова и снова, «размножая», как фотоснимки.
Естественно, художник, удостоившийся чести работать с такой моделью, как Всеведущий, «живой бог», не мог не придать его облику иконографический характер. Никаких следов оспы на лице, которые были у Далай-ламы, перенесшего ее во время своего первого путешествия по монастырям южного Уя летом 1900 года. Никаких отвлекающих подробностей, даже во втором варианте портрета, где первосвященник изображен как бы в домашней обстановке: в будничном дэли, без головного убора, с ластящейся к нему собачкой. Все, что наносил на
бумагу карандаш Кожевникова, обсуждалось присутствовавшими на сеансах. Когда они были окончены (с 18 июня две недели, не каждый день), Козлов зафиксировал в дневнике: «Были все у Далай-ламы. Последний внимательно рассматривал портреты. Заметив у собачки не полностью хвост, он просил исправить это, говоря, что неудобно представлять неоконченным, «поверните его в сторону»(97).
Вероятно, в тот момент художник объяснил, что не рассчитал размера взятого листа. Сделав замечание относительно хвоста своего терьера, Далай-лама попросил, однако, «нарисовать еще один портрет в домашней обстановке». По-видимому, работой Кожевникова первосвященник остался доволен, поскольку П.К.Козлов, сообщая, что тибетцы «просили по-прежнему портретов по пять штук и по три, в первом случае для Далай-ламы, во-втором — для его министров и секретарей», пишет, что «моему сотруднику много работы».
Сколько точно было исполнено авторских копий двух вариантов портрета Далай-ламы, осталось неизвестным. Важно, что их было два варианта. Один — «в домашней обстановке», то есть с терьером у подогнутых ног, с четками в руках, на столике перед владыкой Тибета табакерка с нюхательным табаком (флакон из нефрита, к крышке которого изнутри прикрепляется узкая ложечка), серебряный рог и чашка с крышкой.
В другом варианте, официальном, Далай-лама изображен в остроконечной шапке, в которой канонизирован основатель секты гелукпа Цзонхава, в желтой мантии и со сложенными руками, но без излюбленной чаши подаяния. Эти руки, выглядящие на рисунке Кожевникова непропорционально маленькими, выдают не столько робость художника перед моделью, сколько профессиональную несмелость, может быть, даже отсутствие практики в создании портретов. Несмотря на некоторую иконо-
графичность этого портрета, который условно можно назвать парадным, сразу видно, что рисовал художник, далекий от буддизма вообще, незнакомый с канонами тибетской живописи.
Портрет как бы пуст без атрибутов иконы. Интересно, что позднее ламы-иконописцы допишут в этом имевшем хождение портрете над головой Далай-ламы балдахин с многослойными парчовыми баданами, символизирующими благодатные струи из облаков проповеди-дхармы, рядом с Далай-ламой — жертвенные сосуды-чайники, в которых хранится масло и т.п., в их крышечки воткнуты искусственные цветы, имитирующие священный лотос, и перья райских павлинов, служащие кропилом… На шелковой ткани, прикрывающей спереди тюфячки - олбоки, на которых восседает Всеведущий, иконописцами будут четко прорисованы священные знаки — ваджра и символ благоденствия — свастика. В таком «доработанном» виде портрет работы Кожевникова будет репродуцирован в книге «Московская торговая экспедиция» (1912 г.).
Второй совершенно неканонической, светской приметой работы Кожевникова является изображение высокой модели не в фас, а в три четверти поворота головы, как было распространено в светских европейских портретах. И все же можно высоко оценить стремление провинциального русского учителя рисования создать иконный образ буддийского первосвященника. Тонко очерченная фарфоровость его лица, даже робкая деликатность, с которой художник рисовал каждую черту, создают изящный образ портретируемого. В нем передана молодость Всеведущего, в глазах — живость натуры.
Этот воспроизводимый здесь портрет не противоречит подробнейшему словесному описанию облика Далай-ламы, оставленному Б.Барадийном.
Осенью 1905 года, уже в Ван-хурэ, ученый запишет в дневнике: «По внешнему виду он был сухоща-
вый молодой (ему было тогда 29 лет) тибетский лама с энергичным аристократическим выражением лица (…), и в манере его движений была царственная гордость. Он имел замечательно красивые большие глаза, сильно выдающиеся из орбит. Он имел какой-то вкрадчивый пристальный взгляд, в котором можно было заподозрить выражение хитрости. Энергичное и в высшей степени выразительное сухощавое его лицо, в котором не было ни одного признака высокосветской изнеженности или свежести молодых лет, со светло-желтым цветом кожи, с заметными следами бывшей оспы и с небольшими черными усиками в щетинку — придавало ему все привлекательные черты много видевшего и испытавшего человека, несмотря на его молодые года. Сухощавая кисть его руки с весьма длинными тонкими цепкими пальцами с продолговатой формой ногтей указывала на осторожность и цепкость натуры.
Довольно грубоватая кожа руки с ее простой манерой движений подсказывала, что он был далеко не белоручка.
А его большие, правильно расположенные уши с тонкой развитой раковиной указывали на музыкальность, остроту ума и чувств»(98).
Это превосходное описание проливает свет и на непропорциональность рук Далай-ламы на портретах Кожевникова, где прорисованы тонкие, почти детские пальчики. Их изображение как бы подтверждается словесным описанием бурятского ученого. Барадийн из разговора с ламами-иконописцами с удивлением узнал, что сами-то зурачины не могли поверить, как это не аппаратом, а рукой человека можно добиться такого сходства. Воспитанник Петербургского университета попытался убедить их в том, что дело в манере изображать человека, которая известна «оросам» — русским и неизвестна плоскостной живописи. К сожалению, на расспросы зурачинов Барадийн не мог показать,
в чем заключается особенность европейской манеры писать портрет, поскольку сам он не рисовал. Но важно другое: ламы-иконописцы были удивлены сходством изображенного.
Бадзар Барадийн, также не добившийся разрешения «снять портрет», сфотографировать Далай-ламу, кстати, не принял рисунок кяхтинского художника. «Единственный портрет, исполненный с натуры г. Кожевниковым, — пишет он в дневнике, — к большому огорчению, следует считать совершенно неудачным»(99).
И все-таки какими бы противоречивыми ни были отзывы современников, кяхтинский учитель рисования Николай Кожевников оставил нам первые портреты Далай-ламы XIII.
Козлов приводит в дневнике надпись на портрете, сделанную в присутствии Далай-ламы его писарем по-тибетски: «Портрет владетеля всего светского правления и религии, всевидящего Ваджрадара, 13-го перерожденца Далай-ламы, держащего белый лотос сакьякского гелона (высший духовный обет последователей Сакья-Муни. — И.Л.) Чжебцзун-Агван-Лобсан-Тубдан-Чжамцо Джигбрал-Ванчук, Чоглай-Намбар Гиамба», что перевел приехавший как раз на поклонение в Монголию Г.Цыбиков так: «Верховный владетель языка (оратор), гениальный, всесильный, бесстрашный, полноправный, совершенный победитель всего»(100).
В Петербург капитан-путешественник увез три портрета: один, подписанный желтыми чернилами, — для себя, а два, подписанных золотом, — государю. Г.А.Леонов, работавший в Эрмитаже с этими портретами в 1984 году, уверенный, что об их существовании «до сих пор ничего известно не было», предложил современный перевод подписи: «Портрет владыки всего победоносного учения всеведущего Ваджрадары, держащего белый лотос, Шакьясского аскета, самого неустрашимого, могу-
щественного и победоносного во всех странах света — XIII в цепи воплощений Далай-лам Агван Лобзан Тубтан Джамцо»(101).
Хранитель тибетского фонда Леонов подтверждал, что оба портрета, подаренные Далай-ламой Николаю II, хранятся в запаснике Эрмитажа. Их привез из Урги и вручил царю тогда еще капитан П.К.Козлов.
В секретной записке, которую он подал на имя начальника Генерального штаба, путешественник с гордостью писал: «В ответ же на Высочайший подарок — драгоценный перстень с портретом Государя — Далай-лама передал мне для представления Его Величеству его два больших портрета, писанных карандашом, с золочеными тибетскими письменами, выражающими титул Далай-ламы, с хадаком, причем вменил в обязанность довести до сведения Его Величества, что он никогда не давал срисовывать с себя портрета, как никогда и не фотографировался. Таким образом, привезенные мною изображения главы буддийской церкви есть единственные в своем роде»(102).
Если в Урге от Его Святейшества преподаватель Троицкосавского Алексеевского реального училища Н.Я.Кожевников получил 300 рублей и подарки, то Государь теперь наградил его орденом Св. Анны 3-й степени, между прочим, уверенный, что портреты действительно «единственные в своем роде».
Как вдруг разразился страшный скандал.
Будучи в Москве, Козлов получил телеграмму из Троицкосавска (Кяхты) следующего содержания: «Достоверно известно, Кожевников распространяет через посторонних рук Забайкалье Монголию массу снимков портретов Далай-ламы. Этим угрожает Вашей репутации пред Далай-ламой. Примите экстренные меры. Кланяюсь. Дылыков»(103).
Верный агент первым сигнализировал о скандале. Что пережил Козлов в ту зиму, можно себе пред-
ставить. Но когда он получил грозную бумагу от дежурного генерал-майора из Генштаба, он был уже готов к ответу. А ту бумагу потом хранил у себя всю жизнь. В ней говорилось: «В феврале в Кяхте и Монголии появились снимки с портрета, сделанного для Государя Императора с Далай-ламы художником Кожевниковым.
Через консула Далай-лама просил передать протест в МИД, т.к. художник Кожевников, а равно и Вы, под честным словом обязались не производить снимков с портрета. По настоянию Первосвященника консул распорядился конфисковать упомянутые фотографии»(104).
Воистину перестарался капитан Козлов, возвестив в Петербурге, что доставил от Далай-ламы из Урги «единственные в своем роде» его портреты, а может быть, еще и раньше, когда уговорил владыку Тибета позировать…
По документам МИДа, сохранившимся в АВПР, события раскручивались так. Вслед за телеграммой Дылыкова Козлову подшита телеграмма из Троицкосавска от Кожевникова: «Не продаю, не продавал, крадены»(105).
Свое объяснение путешественник написал не просто чистосердечно, но даже патетически, хотя в нем не упомянул о том портрете с письменами желтого цвета, что висел у него в рамке дома, а ныне хранится в архиве РГО. «По окончании рисования портретов все наброски и черновики были обоими нами собраны и сожжены, — писал Козлов в объяснении о себе и Кожевникове. — Одобренные же и снабженные тибетскими надписями портреты Далай-ламы были тщательно запакованы в две свинчивающиеся между собой доски и опечатаны, в каковом виде доставлены в Санкт-Петербург.
Напутствуя меня в дорогу, Далай-лама выразил непременное желание, чтобы его портреты были поднесены Его Величеству в возможно непродолжи-
тельное время. После же поднесения Его Святейшество разрешил мне лично воспользоваться снимками с портретов для роскошного издания ИРГО, но с тем, однако, обязательством, чтобы первые экземпляры изданий были поднесены Государю Императору и ему — Далай-ламе (…)» (л. 36). Далее Козлов пишет, что телеграмма из Троицкосавска поразила его, «как громом», и он обязан донести о случившемся Его Святейшеству, поскольку под угрозу поставлен «престиж не только одного из русских людей, но и престиж тибетского путешественника, служившего и продолжающего служить унаследованным заветам своего незабвенного учителя Н.М.Пржевальского» (л. 36, об.).
Из подшитых в папке МИДа писем художника Н.Я.Кожевникова и госпожи М.Моллесон, члена ИРГО и консерватора Кяхтинского музея, становится ясно, что произошло в приграничном городке.
Вернувшись домой, Кожевников «на свежую память» повторил портрет, который многократно писал в Урге. Показал рисунок Дылыкову и другому переводчику, Бимбаеву, служившему в кяхтинском погранкомиссариате. За этот новый портрет они «100 рублей давали», объяснял художник и даже признавался, что ему хотелось так выгодно продать работу, но побоялся… Как вдруг однажды он, учитель-вдовец, часто отлучавшийся и державший для сына квартиру практически открытой, узнал, что в магазине продаются фотоотпечатки, сделанные с его «карточки», и полицеймейстер уже составил акт.
Карточки (почему не карточка?) лежали на столе, украсть их было совсем легко — объяснял Кожевников: «Обедаем мы с сыном и пьем чай не у себя, а через улицу у Матренинских», «прислуга приходящая, ключ один кладет в определенное место»… И наконец: «Я же не продавал ни одной карточки, да смысла у меня не было продавать одну или несколько карточек, зная, что можно переснять с одной ты-
сячи (…) Кающийся Ваш покорный слуга Н.Кожевников. 25 января 1906 г.» (л. 39).
Но и художник-учитель, испугавшийся скандала, лукавил, о чем невольно сообщила в пространном письме путешественнику госпожа Моллесон, которая после получения его телеграммы в адрес училища «многое передумала и перестрадала». Она писала, что Кожевников сделал «различной величины снимки с портрета, мечтая открыто начать с официального разрешения торговлю массе желающих бурят», которые предлагали за каждый до тысячи рублей. В магазине же Сердюкова фотоснимки стали тайно продаваться по 1 рублю за штуку! Свидетелей у Кожевникова нет, но лично она, госпожа Моллесон, собирается подать жалобу мировому судье.
Осталось неизвестным, кто же оказался таким предприимчивым ловкачом, додумавшимся до массового тиражирования и продажи по доступной цене фотоизображения «живого бога». И можно представить, какой переполох вызвала вся эта история в Троицкосавске-Кяхте, на границе с Монголией, но также и то, какое количество рублевых отпечатков успело разойтись по верующим окрестных районов.
А еще можно сказать сегодня, что в этой истории с портретами слукавили все до единого участника. И Его Святейшество через несколько лет будет фотографироваться! В архиве академика Щербатского сохранилась фотооткрытка, сделанная в Дарджилинге с местом для адреса на обороте и напечатанным «post card», с фирменным знаком под изображением «J.Burlinoton Darjeeling Smith». На ней мы видим Далай-ламу в дэли, без каких-либо атрибутов духовной власти, сфотографированного вместе со знатными почитателями-богомольцами из Внутренней Монголии.
Эту карточку привез из Дарджилинга Ф.И.Щербатской, ездивший в Индию в 1910 году. В отчете о командировке ученый напишет, что приехал в этот
город в начале октября, «спасаясь от страшной жары в Калькутте». Дарджилинг в эту пору очень оживлялся благодаря прохладному микроклимату, становился центром культурной жизни. Но главное, что влекло сюда русского ученого, — это пребывание здесь Его Святейшества, вынужденного вновь покинуть Лхасу, когда ее заняли китайские войска.
«Я не имел особой надежды видеть Далай-ламу, так как знал, что он содержится почти на положении военнопленного и все к нему доступы строго охраняются, сношения с ним по почте или телеграфу совершенно невозможны, — писал Ф.И.Щербатской в своем «Кратком отчете о командировке в Индию». — Но благодаря совершенно исключительной любезности как губернатора Бенгала, который в это время был в Дарджилинге, так и политического агента при махарадже Сиккимском, Mr. Ch.Bella, мне удалось не только увидеть Далай-ламу, но и сноситься с ним совершенно свободно во время моего пребывания в Дарджилинге, которое продолжалось с лишним месяц.
От Далай-ламы и его приближенных я пополнил свои сведения о тибетских монастырях, в которых имеются еще большие собрания санскритских рукописей и ксилографов».
Далее из отчета мы узнаем, что, рассказав Щербатскому о сохранившихся старых книгах в двух монастырях под Лхасой и одном возле озера Маносаров, Его Святейшество пригласил русского ученого, расположившего его к себе еще в Урге в 1905 году, поехать туда теперь и сфотографировать тексты. Опуская подробности, Щербатской, которому, как всякому иностранцу, на поездку в Тибет требовалось разрешение Пекина и который энергично ходатайствовал о его получении в высокие инстанции России, закончит свой отчет о командировке в Индию так: «К сожалению, в Петербурге этого разрешения добиться не удалось, и так пришлось, нахо-
дясь, так сказать, уже в самом Тибете, отказаться от осуществления этой заветной для каждого тибетаниста мечты»(106).
На групповом снимке с Далай-ламой, привезенном ученым из Дарджилинга, он проставит под некоторыми фигурами цифры, свидетельствующие о том, что он записал имена наиболее известных людей, стоявших вокруг великого тибетца. Однако листочка с расшифровкой этого снимка 1910 года к моменту передачи документов и бумаг Ф.И.Щербатского в 1942 году в архив Академии наук уже не было.
Так и воспроизводим здесь фотографию из Дарджилинга. Далай-лама на ней бодр и улыбчив. После многократного повторения в Монголии, что он никогда не фотографируется, после всей истории с рисованными портретами, о которой повествует эта глава, мне показалось, что он улыбается лукаво.
И все же я рада, что благодаря предпринятому расследованию, не быстрому, кстати, через столько лет я смогла рассказать о любопытном эпизоде из жизни Великого Беглеца с его первым рисованным портретом, обо всей этой истории, начавшейся летом 1905 года в Урге.
Ну а теперь можно вернуться к недочитанным страницам ургинского дневника академика.
ПОСЛЕДНИЕ СТРАНИЦЫ ДНЕВНИКА ЩЕРБАТСКОГО #
Чем ближе был отъезд домой, тем поспешнее становились записи в ургинской тетради ученого. Он заносил уже куски фраз, очевидно, в надежде, что потом вспомнит, расшифрует, писал конспективно. Времени для заполнения страниц дневника уже явно не хватало.
Обратимся к прощальной встрече Щербатского с Его Святейшеством, состоявшейся 13 июля около
полудня, после того, как у него побывали Козлов с Кожевниковым.
Войдя, ученый поднес желтый хадак Далай-ламе, который его «долго рассматривал». Гостя усадили на стул против трона, поднесли чашку байхового чая. Далай-лама вежливо справился о его здоровье. После некоторого молчания Щербатской сказал, что письмо для Государя взять не может, потому что для этого ему нужно будет поить генералов, объясняться с военным министром и т.д., от чего он в Петербурге далек. Сойбон шепотом переводил Далай-ламе, но говорил «гораздо больше», чем визитер.
Помолчав, Его Святейшество спросил, долго ли еще ученый останется в Урге. «Не больше десяти дней», — последовал ответ.
Тогда Далай-лама попросил Щербатского не уезжать, пока ему не вручат послание в пяти пунктах, изложить которые он просит помочь. Он еще раз попросил русского ученого «быть постоянно в близких с ним сношениях, как политических, так и по научным делам», наконец вручил «хадак, бурхан и костюм ламский».
На другой день Дылыков принес Щербатскому изложенное по-русски поручение Далай-ламы в пяти пунктах. Смысл бумаги был в том, что Далай-лама считает уверенья консульства недостаточными и просит хлопотать об эскорте. «Для лучшей редакции» Щербатской пошел с бумагой к Цыбикову, они стали обсуждать происходящее.
Оказывается, послание было как бы ответом на ряд телеграмм, полученных в последнее время русским консульством после того, как Далай-лама сообщил о переговорах между ним и японцами. «Наше МИД зашевелилось, — пишет Щербатской, — произошел оживленный обмен телеграмм между Покотиловым, Любой и МИД. Телеграммы были предъявлены Далай-ламе, причем просили его не доверять хитрым проискам японцев. Покотилов
разговаривал с Цинцин-ваном и гарантировал безопасность его возвращения в Тибет, и вообще всячески усиливаются его приглашения как можно скорее обратно в Тибет, чтобы спрятать от японцев» (л. 34-35). Далай-лама сказал Щербатскому, что «по-прежнему расположен к России, что желает мира и дружбы Японии и России, потому что это будет благотворно для всех народов Востока».
Кроме того, в разговоре первосвященник повторил желание иметь четырех представителей в Урге, Пекине, Лхасе и Д. (неясно. — И.Л.) и назвал «единоверных ему бурят», но если можно будет, то и иностранцев… Он «не доверяет заявлению консула о безопасности пути в Тибет» и «без гарантии безопасности не поедет — без полного признания его суверенитета, а также конвоя и инструкторов».
Этот вопрос обсуждался и на следующий день. 16 июля Щербатской пишет: «Вчера был в консульстве (очевидно, чтобы сообщить о полученных телеграммах от Ольденбурга и Барадийна, что Барадийн командируется «на два года в Тибет и к Далай-ламе». — И.Л.), когда вошел, Козлов сидел у стола вместе с консулом. Люба продолжал разговор, говорит Козлову: да, Вас подвели, причем Цин сказал, что он безусловно противится всякому военному эскорту, т.к. Далай-лама пойдет по территории Китая, то Китай даст ему сильную военную охрану и ручается за его безопасность. Люба добавил, что и МИД безусловно отказало капитану Козлову в разрешении ехать в Тибет, и даже недовольно, по-видимому, им, Любой, как будто он затеял дело с эскортом, между тем, высказывал Козлову, что МИД тоже боится, что он может поехать с Козловым, почему Люба и говорит: да, Вас подвели, послали сами из Министерства с предложением конвоя, а теперь сами же и сердятся, когда возбуждают вопрос о конвое. По всей вероятности, Люба немного сочинял, т.к. сам больше всего противился миссии Козлова.»
Тут вступил в разговор Щербатской:
«— В Петербурге узнали, что китайцы хотят убить Далай-ламу, есть ли подтверждение этому?
— Ручаюсь своей головой, что это совершенно невозможно, — сказал консул Люба.
— А я не согласен с вами обоими, — раскланялся в обе стороны Козлов, — в Петербурге у Ламздорфа, военного министра, буду проводить мысль, что китайцы непременно хотят именно убить его».
Однако тут в комнату вошла попадья, и разговор прервался. Для колорита приведем, правда, уже не расшифровываемые слова попадьи, которые Щербатской привел в дневнике: «Дипломаты — взяточники. История с лошадью, коновал вынужден был из Козихи добыть, он подозревает, что три лошади-гегена…» Ургинский колорит в ее словах не только в том, что в маленькой русской колонии даже жена священника обличает кого-то из консульских работников во взяточничестве, но и в названии местности, употребляемом только местными русскими.
Итак, записывает Щербатской, «Далай-лама не хочет вовсе китайского конвоя, т.к. он будет тогда не с конвоем, а под стражей». Пришедшему к ученому Дылыкову он сообщил слова консула, что тот «ручается за безопасность» возвращения первосвященника. На что Дылыков ответил:
— Дело идет не только о безопасности, а больше…
Консул и МИД, — продолжал переводчик, — считают свою обязанность конченною, сами они обеспечат только то, что Далай-ламу не убьют. Но дело идет о большем, и пока Далай-лама не получил удовлетворительного ответа, он не уедет…
А вечером 16 июля Щербатской снова взялся за тетрадь: «…Сегодня прибыл в Ургу бурят из Лхасы, ехал он на Darjeeling, Calcutt’y и Пекин. По его словам, англичане занимают страну до Gyantse, в этом городе у них гарнизон, точно также гарнизоны в Pnori и Tuna, проведена хорошая дорога, англичане
распространяют свое владычество в сторону, заняли племя Бруг (?) и Га-ла (в рукописи дневника не прочитывается). С жителями обращаются жестоко, много монастырей разрушили, а в Gyantse устраиваются совсем, навсегда: строят громадные дома и обзаводятся совсем по-английски. Всех, встречающихся им по дороге, расспрашивают о Далай-ламе, Доржиеве и Чаде. Последнего из окружения Далай-ламы очень хвалят, он не посещает англичан, в своем поместье. Англичане всюду распространяют известия о поражении русских войск японцами и пускают слух, что контрибуция будет прощена, (если?) сами тибетцы раскаялись и принесут повинную. На китайскую власть не обращают ровно никакого внимания. Китайский чиновник, посланный для заключения англо-тибетского трактата, все еще живет в Калькутте и договор, по-видимому, не заключен (…) Население Тибета будто бы по-прежнему преданно Далай-ламе» (л. 36, оборот).
По поводу разорения монастырей Дылыков заметил: «Должно быть, нескоро они простят обиды, нанесенные европейцами (…)»
Под этим же числом у Щербатского идет и такая запись: «Далай-лама долго разговаривал с Цыбиковым. Он командирован институтом для сообщений о настроении монголов по поводу приезда Далай-ламы. Через Дылыкова ему предложено поступить на службу к Далай-ламе и жить в Пекине или Дарцан-то (?). Цыбиков сомневается, так как ему придется одновременно представлять интересы тибетцев и русских, и он боится, что последние будут для него важнее, так что он будет плохим слугой Далай-ламе.
Цыбиков очень скептически отозвался о власти Далай-ламы как главы и церкви, и правления Тибетом. Не говоря уж о южных буддистах, которые не признают перерожденцев, даже современной церкви не признают. Если японцы и почитают его как главу всех буддистов, уверен Цыбиков, то «из ка-
ких-нибудь своих видов». Его светская власть распространяется фактически только на Лхасскую область, есть районы, где самостоятельные князьки занимаются грабежом и его совсем не признают.
Когда до тысячи гелюнов приходят в Лхасу «якобы на поклонение», рассказывал Цыбиков Щербатскому, все лавки там запираются и весь город на некоторое время как бы в осаде: при малейшем споре гелюны грозят все разнести. И если Далай-лама оказывается бессильным справиться с какой-то тысячью гелюнов, то светская власть его там призрачна (л. 36). Вероятно, Цыбиков гелюнами здесь обобщенно называет монахов. Согласно исследованию Б.Барадийна «Буддийские монастыри», гелюнов в монастырях как раз было меньше всего, поскольку это «самый старший обет монашества», требующий соблюдения более двухсот запретов, в том числе прелюбодеяния, воровства, лжи, убийства и пр. При посвящении им было за двадцать лет. Для Цыбикова эта тысяча воинствующих гелюнов — пример падения нравов монашества, с которым первосвященник с трудом справлялся.
Пообщавшись в Урге с Дылыковым, Цыбиков сказал Щербатскому, что тот «не хорошо осведомлен о тибетских делах, когда считал Далай-ламу действительно правителем Тибета».
Щербатской был убежден, что Его Святейшеству следовало бы воспользоваться сейчас тем, что Монголия могла бы объединиться вокруг него, но, к сожалению, «консульство наше нарочно поддерживает Китай», оно боится и Англии, и Китая…
Цыбиков же, приведя слух о том, что князь Даван Амдо-ван приглашал Его Святейшество к себе, повторил Щербатскому, что все-таки и среди монголов он уже не пользуется большим влиянием. «По официальному рангу, — записывал далее автор дневника, — отличию, полученному от китайского правительства, геген выше Далай-ламы. Геген вся-
чески интригует против Далай-ламы, и, может, теперь последний имел окружение, подающее повод к неудовольству. Гегена обвиняют в том, что он не встретил Далай-ламу с почетом, но Геген будто бы хотел его встретить и послал раньше всего навстречу цзайсана, потом по мере приближения его должны были встречать все высшие и высшие чины.
Но свита Далай-ламы, — пишет Щербатской, — выразила неудовольствие, что в том месте, куда приехал цзайсан, не был собран аргал (т.е. сухой помет, навоз, используемый кочевниками как топливо. — И.Л.), хотя цзайсан и говорил, что не его это дело собирать аргал, так как это могут сделать станционные монголы, однако тибетцы избили все-таки цзайсана, о чем последний донес. Тогда Геген отменил все встречи и сам не выехал. Потом, может быть, вся эта история выдумана и нарочно распространяется Гегеном.
Другой вопрос — о содержании Далай-ламы: свита его состоит из около 50 человек тибетцев, которые полагают, что кумыс, хлеб, мясо, верховые лошади — все это доставляется всеми аймаками халхасскими по известной разверстке, совершаемой по предложению маньчжурского амбаня. Богдо-гэгэн, собиравший с населения в десять раз больше,(…) оставил это в руках китайских чиновников». Правительство богдо обещало возместить расход народу, но так этого и не сделает, а воспользуется темой расходов «для агитации против Далай-ламы».
Но в материальном отношении, рассуждает Щербатской, приезд его скорее выгоден хутухте, поскольку 3/4 тех, кто приезжает на поклон к Далай-ламе, поклоняются также и Гегену, да и три четверти потому, что Геген отменил общие поклонения и принимает только у себя «в ограде храма» и каждый должен внести минимум 2 рубля или 2 лана серебра. «То же вносится и Далай-ламе теми, кто поклоняется ему внутри, а снаружи довольствуются хадаками и копейками, собираемыми в деревянные чашки» (л. 39).
И последняя запись в тот день о том, что бурят, приехавший из Лхасы, оказался знакомым Цыбикова, и тот выяснил, что уехал он оттуда во 2-ю луну, то есть в марте. С тех пор положение могло измениться, рассуждает автор дневника: «Постройки в Gyantse ничего не доказывают, т.к. при страшной дешевизне рабочих рук в Тибете строят себе дома из глины и камня люди, приезжающие ненадолго».
Этот вопрос продолжает занимать Щербатского. 17 июля он снова возвращается к нему: «Консульство продолжает утверждать, что ни одного англичанина в Тибете нету, а очевидец говорит, что они в апреле от занятого Gyantse проводили телеграф и телефон, достраивали хорошую дорогу и т.д.»
В этот день на 14 часов ученому было назначено прийти попрощаться с Его Святейшеством. Когда он вошел, тот был «печален и серьезен», спросил, в чем задержка с отъездом.
«Консул дал Козлову уртонские (почтовые) на понедельник, а мне раньше среды нельзя», — объяснил Щербатской, подтвердил, что получил его «пять пунктов» и рад будет сделать все, что только будет в его возможностях.
Далай-лама отдал ему письмо для Доржиева, повторил, что тот будет его «главным уполномоченным и просил опять не отказать ему в руководстве». А потом Его Святейшество перевел разговор на известие, полученное накануне от ламы-бурята, выехавшего из Лхасы в марте.
— Отчего это русское консульство и китайское правительство поспешили меня уверить, что англичан во всем Тибете нет? — спросил Далай-лама. — Между тем, от Gyantse до Лхасы пять дней пути и если я туда поеду, англичане всегда могут предупредить… Лама тот слышал, что англичане вновь собираются занять Лхасу. Представьте мое положение, если я прийду для того, чтобы попасть в лапы англичан. Конечно, слух этот мною не проверен, но я не
вижу, чтобы и консульство проверило свое утверждение (…) Англичане занимают больше половины моих владений, а меня уверяют, что там никого нет. И отчего ваше консульство так упорно стоит на своем?
— Полагаю, что у них нет другой цели, как можно скорее отвязаться от Далай-ламы и уехать в отпуск, — пришлось ответить Щербатскому. Он привел пример генерального консула в Монголии Шишмарева, а также рассказал, что написал в Германию коллеге-ученому Якоби, чтобы тот проинформировал свое правительство о том, в каком положении оказался глава буддийского мира, и ответил, что у них думают по этому поводу. «По-моему, — пересказывал Щербатской первосвященнику содержание своего письма, — единственное средство — прибегнуть к защите великих держав. Германия, Франция и Америка могут заинтересоваться этим вопросом». И, очевидно, он написал, что для переговоров может приехать в Германию Агван Доржиев, дав ему лестную оценку, потому что среди последних записей в дневнике есть такая: «Далай-лама благодарил за то, что я вывел (его? — слово неясно. — И.Л.) и Доржиева в Европу». Здесь же помечено, что «Цыбиков никогда не одобрял политики Доржиева».
И наконец финальная фраза дневника, звучащая прямо как заклятие: «Все в Тибете от мала до велика ждут помощи от России, распространился слух, что русская армия уже находится у Кукунора»(107). На этой ноте закончилось прощание Его Святейшества с петербургским ученым.
Ф.И.Щербатской не собрал воедино свои впечатления от встреч с Далай-ламой и мысли о его судьбе. Клеенчатая тетрадь с исписанными в Урге страницами осталась в столе. Мы обратились к ней через девяносто лет с тем, чтобы полнее представить, что волновало участников давно минувших событий, воскресить людские отношения, передать саму атмосферу, царившую вокруг Великого Беглеца.
ДАЛАЙ-ЛАМА ПОКИДАЕТ УРГУ #
Выражая «соболезнование по поводу отсутствия солидарности в действиях русских правительственных органов, консульства, посольства, военных властей и министерств в Петербурге, чем он ставится в страшно затруднительное и неопределенное положение, не зная, куда обратиться за советом или кому передать свои особенно доверительные соображения», Далай-лама обратился в российское консульство, чтобы оно «усерднейше» попросило свое правительство в Петербурге «в случае его разрыва с китайцами принять на себя формальное сотрудничество при дальнейших сношениях между богдыханским правительством и Далай-ламой»(108).
Он знал, что в Россию его зовут буряты и калмыки, а официальные власти не хотят из-за него портить отношения с китайцами и англичанами. Он знал также, что не останется дольше в Урге, где хутухта не скрывает своего пренебрежительного отношения к нему и где приходится буквально сдерживать напор китайских амбаней, получивших предписание из Пекина выпроводить его из Монголии. Воспользовавшись его бегством из Лхасы, Пекин объявил, что Далай-лама как правитель Тибета низложен, и теперь сознательно ухудшал отношения, требуя повиновения.
Он решил уехать из Урги. Он оставлял этот город без всякого сожаления. Стояла солнечная тихая осень. Но впереди была суровая зима, и он не забыл, как промучился в прошлую здесь… Чарльз Белл, британский политический эмиссар на Востоке в 1913—1935 годах, не раз встречавшийся с тибетским владыкой, свидетельствует: «Далай-лама говорил мне, что зима в Да-Хурене мучительно холоднее, чем в Лхасе. Несмотря на то, что он знал тяготы крестьянской жизни, он переносил холод хуже других, поскольку происходил из сравнитель-
но теплой провинции Такпо на юго-востоке от Лхасы»(109).
Он оставлял в Урге своего донира, под началом которого будут охраняться табуны, отары и другие пожертвования паломников. Часть подношений верующих, составившая караван, отправлялась с быстро собравшейся свитой. Он не желал больше никого видеть в этом городе с его хутухтой, амбанями, консулом; взял и однажды утром, к вящей радости всей этой камарильи, уехал из Урги, зная, что никогда сюда не вернется.
Его отъезд прошел как бы совершенно незамеченным, это устраивало всех.
Б.Барадийн напишет в дневнике, что, добравшись из Петербурга до Троицкосавска, он узнал от пограничного комиссара Генке и его старшего переводчика Бимбаева, что 15 сентября 1905 года Далай-лама выехал из Урги в Ван-хурэ(110).
Хозяин приграничного с Россией хошуна князь Хандодорж пригласил его со всей свитой зимовать в своей ставке Ван-хурэ и оказал настоящее гостеприимство.
Ни об этом, ни вообще о том, как прожил более двух лет в их стране глава буддистов, историки Монгольской Народной Республики вынуждены были не писать. Ламаизм был искоренен под руководством ЦК МНРП, вспоминать о таком малозначительном факте, как пребывание Далай-ламы XIII в Монголии, было незачем! В солидной по объему книге академика Б.Ширендыба «Монголия на рубеже ХІХ-ХХ веков» (Улан-Батор, 1963) в разделе «Хронология некоторых важнейших событий» оно вообще не значится. Сообщается об этих годах вот что: «1903. Начало движения аратов во главе с Аюши (возобновилось в 1911 г. и продолжалось до 1918 г.).
1905. Антиростовщическое наступление лам и аратов в Урге.
1905—1907 гг. Возобновление антиростовщического движения аратов в хошуне Сансрайдоржа». И все!
Однако под 1911 годом сообщено: «Июль 29. Тайный выезд монгольской миссии во главе с чин-ваном Хандоржем в Петербург» и под 1912: «Декабрь. Прибытие в Петербург новой монгольской миссии во главе с министром иностранных дел Хандоржем»(111). Здесь уже монгольский академик вынужден был вспомнить хозяина Ван-хурэ…
В звездный час своей родины, когда Монголия после 220-летнего подчинения маньчжурской династии Цин провозгласит в конце 1911 года свою независимость, Хандо-ван (как его называли) будет среди первых деятелей нового, автономного государства. Хошунный князь, не обучавшийся дипломатическому политесу, отважно двинется в петербургские дворцы. На снимках тех лет — крупный размашистый человек с решительным, смелым взглядом.
Любопытную характеристику Хандо-вана оставил российский агент министерства торговли и промышленности А.П.Болобан, посланный в Ургу в 1912 году. В письме на имя своего министра от 9 ноября 1912 года он сообщал, что в десятых числах декабря в Петербург выезжает во главе «благодарственной депутации» министр иностранных дел монгольского правительства Ханда-цин-ван, который намерен встретиться также с министром торговли, и потому докладывал следующее: «Ханда-цин-ван по натуре своей торгаш и носится с идеей быстрого обогащения. Уже давно он, — писал Болобан, — мечтает об открытии складов русских товаров (главным образом кожи) в своих владениях(…) Монгольские князья, как и Ханда-цин-ван, в своих хошунах являются независимыми хозяевами и владыками над населением. Ханда-цин-ван, очевидно, стремится, если представится тому удобный случай, образовать склады разных товаров в своем хошуне и приказать населению
хошуна, довольно зажиточному, разобрать этот товар по назначенным им ценам. Разница в ценах, конечно, даст Ханда-цин-вану крупный доход…»
Сожалея, что высокие цены выставят русскую торговлю в невыгодном свете по сравнению с традиционной в монгольской степи китайской, агент министерства торговли и промышленности сообщал также, что особо не верит «в искреннюю привязанность князя к России», что тот едет в Петербург, поскольку не говорит по-русски, с бурятом Церемпиловым, российским подданным, переводчиком ургинского консульства, который, однако, как каждый ламаист, «по своим взглядам должен служить верой и правдой» живому богу — хутухте, почему «было бы желательно иметь для точной передачи г. Министру слов Ханда-цин-вана переводчика, незаинтересованного в искажении смысла речей князя…» Поскольку Хандо-ван убедительно просил агента перед отъездом дать рекомендательное письмо в министерство торговли России, тот вынужден был это сделать, но в письме министру теперь спешил дать свое заключение: «Сам Ханда-цин-ван — человек маловоспитанный, даже с монгольской точки зрения, мне пришлось заставить его ответить на мой визит»(112). Нельзя без улыбки читать эти строки, видно, уж очень несимпатичен был этот петербургский агент, если нужно было заставлять Хандо-вана его навестить, тем более что князь был настоящим русофилом.
Он всегда ратовал за ориентацию на Россию, будучи министром иностранных дел в Автономной Монголии, проводил последовательную политику на сближение с Россией. Именно по его инициативе в 1912 году в Урге будет открыта первая школа переводчиков русского языка.
Он был отравлен на приеме во дворце богдо в феврале 1915 года прокитайскими чиновниками (см. Б.Ширендыб. История Монгольской Народной
революции 1921 года. М., 1971. С. 46). Любопытные легенды бытуют о князе Хандодорже в Монголии. Вот что сообщил, по рассказам стариков, народный художник МНР У.Ядамсурен (1905-1987), известный в стране коллекционер и собиратель старины: «Особенно ненавидеть китайцев Хандодорж стал после гибели сына. Тот дружил с Далай-ламой и даже сопровождал его в Китай. По специальному указу с обеих сторон императорского дворца была воздвигнута лестница. «Раз ты беглец, мол, Далай-лама, то и возвращайся, как беглец. Но тот, кто попробует с ним перелезть через стену, будет казнен». Им-то и оказался сын Хандодоржа…
Тем временем Хандодоржу пришло приглашение приехать в Пекин. В нем указывалось, что ван-князь должен пройти непременно через Черепашьи ворота. «Почему именно через них?» — спросил он старого чиновника, — рассказывал Ядамсурен. — А тот привел пример из истории, когда одному императору отрубили голову после того, как он прошел через эти ворота. Предупрежденный об этом Хандодорж будто бы спросил китайцев, может ли он увидеть сына. «Завтра!» И вынесли китайцы монгольскому князю на блюде голову его сына, покрытую тряпкой. Сдернув в гневе шапку, ударил Хандодорж каменным шариком (знак отличия на шапке. — И.Л.) по воротам, повернул назад. Вернувшись же в свой Дайчин-ван-хурэ, он издал указ, чтобы в его владениях не было и следа китайских ботинок».
После революции 1921 года в ургинском хашане (усадьбе) Хандодоржа — большом доме с пристройками, галереями по периметру просторного двора — в центре столицы разместится Ученый Комитет, положивший начало национальной Академии наук.
Вот к этому князю, не побоявшемуся неудовольствия хутухты, более того, широко и красиво принявшему его со всей свитой, отправился из Урги Далай-лама.
ИЗ ДНЕВНИКА БАДЗАРА БАРАДИЙНА #
Как и Щербатской, Б.Барадийн (Барадин, 1875-1939) опубликовал по возвращении краткий отчет о своем путешествии в «Известиях ИРГО»(113). В этом сообщении он опирался на путевой дневник, цитируя некоторые описания с понятными купюрами, например, в словесном портрете Далай-ламы. Для нас его дневник является важным документом того времени, поэтому процитируем его как можно подробнее.
Б.Барадийн вел путевой дневник в классических традициях путешественников. Так, прибыв в Ургу, он записывает, что город расположен на 47°54’ с.ш. и 106°57’ в.д. от Гринвича, на правом берегу р. Толы, с севера через город протекает р. Сельба — источник питьевой воды горожан, правда, «заваленная нечистотами»… И все же ученый-бурят, не нуждавшийся в переводчиках, бывший для местного населения единоверцем, увидел все несколько иначе, чем его предшественники — русские Щербатской и Козлов.
По поручению Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии он, после Петербургского университета собиравший «этнографолингвистический материал» в родном Забайкалье, должен был отправиться в качестве паломника в Тибет и надеялся это осуществить в момент возвращения Далай-ламы в составе его свиты. Он не спешил, как многие буряты, устремившиеся в пределы Монголии, пребывая в неведенье, как долго там будет еще буддийский владыка, чтобы успеть получить его благословение. Ему важно было не упустить момент, когда тот отправится в обратный путь в Тибет.
Лама-астролог назвал будущему паломнику удачный день отъезда в долгое путешествие 9 сентября. Ученый так и поступил.
На железнодорожной станции его провожал Цыбен Жамцарано, уезжавший в вагоне III класса в
Читу. В Верхнеудинске Барадийн пересел на кяхтинский пароход и вверх по Селенге с торговцами и паломниками за трое суток добрался до устья реки Кяхты, оттуда за два часа на почтовых лошадях домчал в тот же день 22 сентября в Троицкосавск. Погранкомиссар Генке и переводчик Бимбаев помогли братьям (ученый-паломник взял с собою брата) уехать по монгольским уртонам бесплатно с оказией: два вооруженных казака из Кяхты везли на пяти подводах («шестая — мой багаж», — замечает Барадийн) овощи для российского консульства в Ургу. Двенадцать перегонов между почтовыми станциями — и монгольская столица, в которой у автора дневника не было знакомых. Учитель его профессор Щербатской больше месяца как уехал.
Но у Барадийна было хорошее поручение в незнакомом городе: передать брату ургинского хутухты Лувсанвандану хирургические инструменты от Жамцарано, что он и выполнил, принятый «в красивой юрте после чая». Эта встреча позволила путешественнику познакомиться с другими известными ламами Урги. Он провел в городе две недели, подробно записывая увиденное в тетрадь.
Живописуя уличную жизнь столицы Монголии, он отмечает, что на базаре под открытым небом торговали мелочью женщины, обособленно сидели несколько «жителей Центрального Тибета», с большими серебряными серьгами, в обширных коричневых дэли. Перед тибетцами лежали куски сукна, длинные трубки-ганс, курительные свечи, павлиньи перья, барабанчики-дамары, «колокольцы с пестиком и вачиром» и другие культовые предметы. Здесь же на улице странствующий буддийский монах пением зазывал прохожих. Они клали в чашу, которую тот держал в руке, как Учитель, кусочки китайского печенья и сахар, мелкие монеты. В другой руке монаха был посох с разноцветными лоскутами, к которому была прикреплена иконка с Буддой…
Неприглядность и грязь ургинских улиц Барадийн объясняет тем, что «каждый кочевник-монгол живет в городе, как он жил у себя в степи»; попав сюда, он «сейчас же устраивает только одни дурные стороны общежития, всякого рода распутства жизни, беззаботность и мотовство, мошенничество и воровство. Тогда как те же самые монголы-ламы, — пишет он в дневнике, — тут же рядом со своими мирянами живут в своих монастырях на совершенно других началах правильного общежития, по традиции общинной жизни буддийских монахов»(114).
Что касается монастыря, на территории которого жил Далай-лама и откуда уехал всего две недели назад, то Барадийн записал о нем в конце сентября 1905 года следующее: «В настоящее время в Гандане находятся две цанидские (философские) школы. В одной из них изучается цанид по учебникам знаменитого основателя Лаврана и новейшей Ргоманской цанидской школы в Лхасе Жамьян-шадбы (1648—1722). В другой — по учебникам другого знаменитого тибетского ученого, основателя Лоссел-линской цанидской школы в Лхасе Банчен Содном-дагвы (1478—1554)»*.
«В период процветания Урга не уступала многим буддийским центрам Тибета и даже имела соревнование с самой Лхасой», — записывал Барадийн рассказы ургинских лам, однако и теперь здесь — «несмотря на упадок» — «можно найти превосходных знатоков буддизма, языка и литературы Тибета и Монголии, выдающихся проповедников на тибетском и монгольском языках, переводчиков с тибетского на монгольский» (л. 39).
Говоря о бытующих еще в Гандане строгостях, автор дневника фиксирует, что женщинам там по-прежнему проживать запрещалось, монахи не могли
* Лоссел-лингская школа — одно из отделений известного монастыря Брайбун Панчен (у Барадийна — Банчен) Содном-дагва был 15-м настоятелем дацана Галдан в Брайбуне (л. 37).
жить даже в хороне, то єсть в районе у стен монастыря, а уж в Курене, городе, разрешалось жить лишь старухам-шабаганцам, то есть «принявшим монашество на склоне лет». Сами ургинцы говорили о своих священнослужителях следующее: «Порядочные ламы — в Гандане, бестолковые ламы — в восточном Курене, беспутные ламы — на базаре…»
Десятого октября братья Барадийны выехали из Урги в северо-западном направлении. До Ван-хурэ, где находился теперь Далай-лама, было верст триста. «Снег с пургой, безлюдье», — пишет о дороге Б.Барадийн. Наконец на последней почтовой станции перед Ван-хурэ однообразие степного пейзажа оживила широкая река. Орхон! Впереди хошун князя Хандо-вана, владения которого граничили с Россией.
Пятнадцатого октября братья Барадийны прибыли в его ставку. На окраине Ван-хурэ высился субурган в честь отца нынешнего правителя хошуна, в свое время бывшего цзян-цзюном, то есть генерал- губернатором Улясутая и главкомом вооруженных сил страны. «По своей архитектуре и грандиозности это был единственный, который удалось нам видеть во всей Халхе, — напишут о субургане участники Московской торговой экспедиции 1910 года, — памятник деятелю сравнительно недавнего прошлого из гражданского ведомства, в то время как памятники-субурганы великим ламам и богдо-гегену в Монголии, особенно в Урге, встречаются очень часто»(115).
Это был хошун, как отметили члены экспедиции 1910 года, «свободный от китайских колонизаторов благодаря политике князя». Недаром так обеспокоит Китай выбранное Великим Беглецом место для зимовки. Более полугода проживет Далай-лама со свитой в 1905—1906 годах в Ван-хурэ, и, как хозяин хошуна, Хандо-ван на деле покажет, что такое халхасское гостеприимство, радушие, степная воспитанность.
Проживет зиму здесь и Б.Барадийн и, не дождавшись решения Его Святейшества возвращаться в Тибет, отправится в путь паломником в Лавран едва потеплеет. В марте 1906 года он составит описание Ван-хурэ и его обитателей, и это описание займет многие страницы дневника ученого-паломника. Вероятно, это единственное достаточно подробное описание ставки Хандо-вана, исчезнувшей с земли.
Ван-хурэ, расположенный в трехстах верстах к северо-западу от Урги, в десяти верстах от левого берега Орхона, притока Селенги, «на склоне холмистой безлесной пади, обращенной на восток», напомнил ему Гандан и Курень в Урге. «Фундаментальных построек нет, — пишет Б. Барадийн о Ван- хурэ, — кроме нового мраморного субургана в крепости. Все ламы живут в юртах, храмы — из дощатых брусьев, легко разбираемых (…) Таких храмов до 20 штук. Главный — Цогчин (соборный), цанидский, медицинский, астрологический. Остальные — аймачные (участковые) во имя какого-нибудь божества. Монастырь делится на аймаки (участки). Вопреки запрету жить мирянам в пределах монастыря здешний князь, как все монгольские князья, имеет обширный двор в монастыре, как в своей ставке».
Лам в Ван-хурэ в 1906 году было до трех тысяч. Немало шабаганц, замечает ученый-паломник. Вблизи монастыря расположен хорон — неотъемлемая принадлежность халхасских монастырей. «В нем живут, — пишет Барадийн, — бедные отщепенцы мирян-степняков, приютившихся около монастыря, живущих мелкой торговлей, содержанием харчевен для богомольцев, шитьем, проституцией и т.д.». Было в Ван-хурэ, читаем в дневнике, «с десяток китайских лавок (отделений ургинских фирм) и одна русская лавка из Бийска».
Через четыре года участники Московской торговой экспедиции насчитают в Ван-хурэ уже 30 китайских и 3 русских лавок, причем «почти все фир-
мы имеют в кочевьях приказчиков». А о «русском буряте Церенпилове — чиновнике при консуле Шишмареве», на которого будет опираться в своей дипломатической деятельности позже Хандо-ван, пытавшийся расширить деловые контакты с Россией, участники экспедиции сообщат, что у него в табуне уже были «лучшие в Монголии скакуны». Самого Хандо-вана, «одного из крупнейших князей Тушету-Хановского аймака», как отрекомендуют они его в своей коллективной книге, они не застанут. Экспедицию примет «в двухэтажном деревянном дворце» княгиня. Москвичи напишут о ставке: «…в монастырской части города княжеский двор с многочисленными постройками, в которых живут придворные князя, чиновники, слуги»(116).
Сюда-то после пяти дней пути в ненастье и прибыл из Урги 15 октября 1905 года Бадзар Барадийн. Он сразу разыскал, где остановился Намдак Дылыков, «сородич, состоявший при Далай-ламе», поддержкой которого воспользовался, как все буряты-паломники. Тот сходил в хашан Далай-ламы и вернулся с хорошей вестью: «Назначено на завтра в полдень…»
О своей встрече-знакомстве с «царственным владыкой Тибета, Его Святейшеством» Барадийн рассказывает подробно: «В ста саженях от княжеского двора, в центре монастыря, у южных ворот толпились богомольцы…» По обеим сторонам двери юрты, куда ввели гостей, «висели два тигриных хвоста, знак достоинства Далай-ламы, важных лам». Из канцелярии прибывших провели в юрту казначея, служившую дежурной комнатой, которую автор дневника описал так: «Синяя подстилка на полу, богатое убранство, бурханы, тихо разговаривающие за чаем тибетцы-ламы из свиты Далай-ламы». Гости сели на ближайший к двери коврик, им подали «огромные фарфоровые чашки кумыса». Потом их повели к небольшой постройке в 25 шагах от дежурной юрты,
которая, как «китайская часовня», была «с вычурным китайским орнаментом и краской». Они поднялись по высокой лестнице на крыльцо «часовни».
Там «в маленькой холодной комнатке напротив двери сидел Далай-лама». «В трех шагах от меня!» — восклицает автор дневника. Он вытащил длинный хадак, положил на него золотую пятнадцатирублевую монету, «поставил подношение на маленький столик перед Далай-ламой и тотчас нагнул голову под благословение». Тот тихо наложил на его макушку свою «священную перету»(117).
Далай-лама говорил по-тибетски, удостаивая посетителей «легкими улыбками», возле него неотлучно была маленькая собачка. Он спросил, записал Барадийн, «как долго и благополучно ли ехал, кто я и чем занимаюсь».
— С родины до Ван-хурэ один месяц, имя — «Ваджра», учусь в Высшем ханском училище в Петербурге, после поклонения поеду в Тибет для совершенствования в тибетской литературе, — отвечал Барадийн.
— Есть ли еще другие поручения? — спросил Далай-лама и, узнав, что нет, выразил недоумение. Здесь автор дневника не пишет почему, но несколько дальше сообщает, что первосвященник ждал из Петербурга «политических новостей о судьбе своей страны».
Аудиенция была окончена. Как выяснил ученый-паломник, он был в «дневном покое Далай-ламы», его же «опочивальня была западнее часовни — покрытая желтым китайским атласом».
Далее Барадийн описывает Его Святейшество. И этот подробнейший словесный портрет Далай-ламы XIII, приведенный нами ранее, известный по публикации с купюрами в Известиях ИРГО 1908 года и пересказу П.К.Козлова в его книге «Тибет и Далай-лама» 1920 года, не просто свидетельство наблюдательности молодого бурятского ученого, но и удач-
ная попытка дать психологическую характеристику великого ламы, увиденного так близко. Барадийн сожалел, что ему, как многим, не удалось сфотографировать владыку Тибета, и описывая, боялся упустить любую подробность, даже в одежде: «на нем был обыкновенный желтый ламский костюм халхасского покроя, сшитый из белых барашковых шкур, покрытый желтым русским сукном. Через плечо он накинул простую ламскую «орхимджи», эту неотлучную принадлежность буддийского монашеского одеяния».
Потом во время службы ученый увидел Далай-ламу другим. Дождавшись его выхода, собравшиеся во дворе паломники подались вперед. «Переводчики, бичами нанося удары, — пишет Барадийн, — кричали в толпу: «Не шевелись!». Далай-ламу вынесли на носилках, он слез с них и «тихим важным шагом направился к трону». Одет он был теперь в «роскошный ламский костюм (тибетского монашеского покроя) коричневого цвета. На голове его была остроконечная цанидская шапка желтого цвета, цзонхавинского образца».
Во время всего Мандала, обряда приношения верующими хадаков, денег и т.д., длившегося около часа, первосвященник стоял, потом сел на трон и звучным голосом стал читать «главную часть «посвящения народа». Отныне все присутствовавшие становились «духовными детьми Далай-ламы». «Перед получившими посвящение, — записывал Барадийн, — открываются врата великим подвигам людей по пути Махаяны», то есть Великой Колесницы…
Приглашенный Далай-ламой сопровождать его в Тибет, ученый-паломник прожил в Ван-хурэ всю зиму. Он застал момент, когда сюда с внушительной свитой приехал тибетский государственный оракул, о котором потом в Петербурге расскажет, что тот «воспринимал в себе дух главного из пяти древних божеств Кунга (Кунга — по тиб. буквально 5 тел,
древнее божество Пехар, охранитель Тибета, в его пяти воплощениях), «самый главный из всех тибетских оракулов, и только он имеет санкцию от Богдо-хана, приравниваясь к князьям 1-й степени «гун». В дневнике Барадийн уточнит, что этот оракул — красивый высокий тибетец лет 35-ти, «с ненормальностью, дикостью во взгляде» — выехав из Лхасы вместе с Далай-ламой, останавливался у харашарских торгутов.
Вместе с ним в Ван-хурэ приехала большая часть свиты Его Святейшества. Четырнадцатого декабря они все праздновали здесь, как записал автор дневника, «панихиду по кончине Зонхавы», ставшую придворным праздником в честь Далай-ламы. Его самого в ламской шапке «с дорогой черной меховой каймой» на носилках несли четверо тибетцев на своих плечах, впереди процессии шли музыканты.
Несколько короче из ближайшего окружения владыки петербургский паломник узнал его придворного врача, по-тибетски эмчи-хамбо, к которому обращался сам за помощью и которого учил, как фотографировать полученным аппаратом «кодак» с большими пластинками 13x18 см. У эмчи-хамбо, которому было лет сорок пять, по описанию Барадийна, было «тонкое, белое, гипнотически-умное, располагающее лицо». Он определял здоровье по пульсу, критическим возрастом считал 36—37 лет и «определял степень жизнеспособности пациентов»…
В начале марте 1906 года, когда Барадийн понял, что поедет в тибетский монастырь Лавран один и начал готовиться к отъезду, он написал в походной тетради большую главу под названием «Далай-лама и тибетцы в Ван-хурэ», где суммировал все свои наблюдения и расспросы. Первая часть ее посвящена первосвященнику и содержит массу конкретных сведений. Барадийн в ней пишет: «Далай-лама вел себя очень просто в походной жизни в Ван-Курене. Даже можно было заметить, что он испытывал боль-
шое нравственное удовольствие в свободе походной простой жизни, на время вырвавшись из замуравленной придворной жизни в своей таинственной Потале. Он всегда выглядывал веселым и бодрым во цвете своего 30-летнего возраста, несмотря на неизгладимое нравственное потрясение, которое он должен был испытать со времени своего вынужденного бегства из Лхасы» (л. 161).
В Ван-хурэ Далай-лама вставал в 5-6 часов утра и до 9-10 часов молился. Потом, выпив «чай тибетского завара и суп», принимал приближенных с докладами. В полдень съедал рисовый суп (обед). До 17-18 часов был у себя или совершал обход монастыря, «как обычный богомолец. Впереди — прислуга, приближенные за ним гуськом (поодаль от Далай-ламы)».
Он был прост, но на людях соблюдал этикет. «Провинившихся заставлял молиться у своих покоев под открытым небом, — записал Барадийн, — в холода», — но тут же поменял тон, сообщив, что в жизни Далай-лама был «ласков, мил, весел».
Как и вся его свита, он любил такие мелочи «европейского происхождения», как перочинные ножички и прочее. Оценив русские стеариновые свечи, «Далайламская казна приобрела их в большом количестве на запас в Тибет», — пишет автор дневника. Ему не удалось узнать (а он задавался этим вопросом), какие драгоценности из Поталы находились при Далай-ламе в Ван-хурэ. Все тюки, заполнявшие отведенные тибетцам помещения, были подарками, которые он получил в эмиграции. По свидетельству приближенных, он «бежал налегке. Но при себе держал одну из трех главных лхасских святынь: 1) Сакья-Муни, 2) Логишири (Логишири-Логешвара-Владыка мира, сокращенное от Авалокитешвары), 3) Арьяболо».
Свиту первосвященника в Ван-хурэ составляли 150 тибетцев — «высшая свита до 30 человек, со
всей челядью, монахи — до 50 человек, остальные — прислуга», где, разумеется, «ни одной женщины».
Во второй части этой главы Барадийн с помощью своих наблюдений над жизнью свиты начинает обобщать, пытаясь дать характеристику национального характера тибетцев. Он пишет, что все тибетцы фальшиво-вежливы и руководствуются правилом: «Не выдавай себя другим в том виде, каков ты на самом деле».
Следующие строки несколько самоуверенны для человека, только еще отправляющегося в таинственную и загадочную для россиян страну. Автору дневника посчастливилось, правда, пережить вдали от нее зиму с группой (пусть большой!) ее представителей, но он спешит обобщить: «Настоящая природа характера тибетцев: большая впечатлительность, суеверность и веселый сангвинический темперамент. Они впечатлительны, как дети, и легко возбуждаемы, и взрывчаты в поступках, как французы. В то же время тибетец имеет удивительную силу воли и способен переносить любое телесное страдание и презирать смерть. Он поэтому и терпелив к труду и настойчив в достижении своих стремлений. Но в нем нет кропотливости, аккуратности и мелочности китайца: в этом отношении он грубоват и неаккуратен…
Самой характерной чертой умственного склада тибетца является стремление к идеализации, систематизации — философский склад ума. Эта черта обнаруживается даже у самого простого тибетца. Эта психологическая индивидуальность тибетского народа и объясняет нам, почему буддизм встретил в Тибете столь радушный прием, чем в других странах, превратив всю страну в своеобразное царство монахов, погруженных в религиозно-философский экстаз» (л. 167).
Размашисто отпускает Барадийн эпитеты народу, к которому еще только ехал, но с представителями
которого — свитой Великого ламы — общался в ставке монгольского князя: «В общем тибетцы по природе даровитый, пустоватый и добродушный народ, испорченный своей худшей стороной привычек — благодаря лишь тяжелым политико-экономическим и социальным условиям жизни (…) Пресловутая жадность тибетцев обнаруживается в наивной форме (…)» (л. 168).
И наконец автор дневника задается вопросом: каково отношение тибетцев к «другим национальностям?» И отвечает: «К европейцам — суеверная недоверчивость, к китайцам — почтительность, к монголам и бурятам — высокомерие, показывание вида, что они выше». Не кроется ли в этих словах причина столь суровой, безапелляционной оценки бурятским ученым тибетцев? Возможно, вживаясь в роль паломника в Ван-хурэ, он испытал на себе высокомерное отношение кого-то из придворной челяди Его Святейшества?
В советское время эти страницы барадийнского дневника скорее всего были бы купированы как противоречащие нашей всеобщей дружбе народов. При нынешнем интересе к наследию Б.Барадийна, уверена, дневники выдающегося бурятского ученого будут полностью опубликованы и научно откомментированы.
Собирая материал о пребывании Великого Беглеца в Монголии, я не раз с благодарностью обращалась в архиве к дневнику Бадзара Барадийна, радуясь щедрости описаний, расспросов, наблюдений ученого. Другое дело, что в отличие от Ф.И.Щербатского, «варившегося» в страстях вокруг первосвященника в Урге, он описал внешнюю сторону жизни Его Святейшества в Ван-хурэ.
А какие страсти кипели вокруг этого небозначенного на карте мира пункта, хошунной ставки монгольского князя…
ПОДПОЛКОВНИК ХИТРОВО ПРОЯВЛЯЕТ ИНИЦИАТИВУ #
Едва российское консульство в Урге, неусыпно опекавшее Далай-ламу, вознамерилось вздохнуть свободнее, проводив его из города, как возникли новые проблемы, связанные с его пребыванием в Монголии. Оставшийся за старшего секретарь консульства М.Н.Кузминский получил телеграмму следующего содержания: «Начальник штаба тыла маньчжурских армий просит оказать содействие прибывающей в Ургу в октябре с.г. на поклонение Далай-ламе монгольской депутации Чжаримского сейма, которую сопровождает подполковник пограничной стражи Хитрово».
То, что из провинций Внутренней Монголии, приграничных с Маньчжурией, могут приехать паломники-буддисты поклониться первосвященнику, было понятно. Но при чем здесь на фоне стерегущих Далай-ламу китайских властей российский подполковник? В Петербург незамедлительно полетела секретная депеша, в которой Кузминский объяснял двусмысленность, некорректность приезда с богомольцами-монголами подполковника. В этой зашифрованной телеграмме от 5 октября 1905 года он писал: «Появление в Дацинване (китайское написание ставки (Ван-Курень. — И.Л.) русского офицера, в особенности до ратификации мирного договора, может вызвать протест китайских властей и обвинение в нарушении нейтралитета, а также повести к усилению репрессивных мер для скорейшего удаления Далай-ламы из Монголии. Поэтому я считал бы более удобной формой для покровительства означенной депутации со стороны русских властей при поездке по Монголии исключительно лишь содействие Ургинского консульства»(118).
Из последующих вслед за этой телеграмм в архиве сегодня можно проследить, как развивалась эта
коллизия. Подполковник Хитрово телеграфирует, что 15 октября выезжает с депутацией внутренних монголов из Кяхты прямо на Ван-хурэ. Кузминский же 11 октября просит МИД в Петербурге повременить с его выездом «хотя бы до прибытия русской охраны к Далай-ламе и приезда в Да-цин-ван чиновника консульства». Наконец 14 октября из Генштаба последовал приказ подполковнику Хитрово вернуться. Депутация проследовала в пределы Монголии без него, оставшегося в Кяхте.
Но благодаря суматохе вокруг фигуры офицера погранстражи из документов МИДа теперь мы узнаем важные подробности внешне мирного переезда тибетского владыки из Урги в ставку уездного князя. А началось все с того, что прибывший в Кяхту подполковник доложил по инстанции начальству следующее: «Сегодня комиссар получил эстафеты Дылыкова из Ван-хуреня и телеграмму с просьбой протелеграфировать ее Доржиеву в Петербург. Последнее отношение китайского правительства (к) Далай-ламе принимает оскорбительный характер и, судя по всему, можно ожидать насильственные меры против Далай-ламы, только что получил последнюю бумагу от Ургинского амбаня, который на основании Верховного повеления телеграфом из Пекина настаивает (в) грубой форме немедленно выехать (в) Тибет. (В) Бумаге приведена выдержка указа: назначить двух благонадежных чиновников, под надзором которых препроводить Далай-ламу станциями (почтовыми. — И.Л.) вперед, не допуская ему самовольного замедления в пути, подлежащим властям обязательно вменяется иметь в виду близость границы(…) Амбань этим сделал строгое приказание Хан-цин-вану выдворить Далай-ламу из пределов Монголии угрозой, (в) случае неисполнения приказания подвергнуть строгой каре.
Далай-лама вследствие такого обострения просит Вас: 1) Просить усерднейше Русское Императорское
правительство (в) случае разрыва (с) Китайским правительством принять на себя формальное посредничество при дальнейших сношениях между Богдыханским правительством и Далай-ламой. 2) Узнать, подтвердит ли (?) русское правительство свое обещание оказать Далай-ламе соответствующее (?), если он предпримет путешествие (в) Россию, равно примет ли Тибет в группу своих дружественных стран. Выразил надежду, что Русское правительство не откажет оказать (в) случае надобности защиты поддержку некоторым князьям и хутухтам, сторонникам Далай-ламы, в том числе упомянутому Чин-Вану. Хитрово»(119).
Следует оговорить, что при разности написания имени «Хан-цин-ван» и «Чин-Ван» речь идет о князе, предоставившем свою хошунную ставку Ван-хурэ (в документах — Ван-Курень, Хурэ Дай-чин-Вана и т.п.) Далай-ламе и его свите, а также обратить внимание читателей на свидетельство офицера о том, что оппозиционная часть монгольской знати, которая открыто встала в ургинском конфликте не на сторону богдо-гэгэна и китайского амбаня, а на сторону Его Святейшества, рассчитывала «в случае надобности» на защиту и поддержку России.
Из бурной переписки выясняется, что, как сообщал А.Д.Хитрово, «монголы Чжеримского сейма снарядили депутацию к Далай-ламе просить его как верховного владыку ламаитов посетить их хошуны», а также что князь Чжасакту-ван Удай попросил у него охраны для депутации. В объяснительной записке подполковник сообщил, кстати, что еще в мае 1905 года в ответ на его приветственное письмо Далай-лама прислал ему, Хитрово, «священные амулеты».
Хитрово был отозван в Харбин из Кяхты обратно. Но дело этим не кончилось! Оказалось, как доносил в секретной телеграмме посланник Д.Д.Поко-
тилов (между прочим, сам и поручивший ему установить тайную связь с первосвященником) из Пекина 6 марта 1906 года, получив приказ возвращаться, Хитрово послал из Кяхты в Ван-хурэ «своего агента Кострицкого», который довольно долго пробыл у Далай-ламы и завязал контакты с его приближенными. В перехваченной телеграмме они сообщали подполковнику Хитрово не больше-не меньше, что «Далай-лама питает самые определенные планы в смысле политического объединения Монголии с Тибетом, причем обе эти страны, соединившись, должны добиться освобождения от китайского владычества!»
Разволновавшийся Генштаб — как это могли вообще произойти сношения русского офицера с владыкой Тибета помимо представителя МИДа России?! — потребовал от подполковника объяснения. Все очень просто, оправдывался Хитрово, узнав, что в Ван-хурэ с депутацией внутренних монголов прибыл русский, Далай-лама тут же пожелал его видеть, полагая, что это будет знакомый ему по приветственному письму Хитрово.
Нет-нет, не думайте, что, создав такой прецедент, подполковник будет разжалован или понижен в чине. В конце 1906 года в Харбине будет учреждена так называемая «Монгольская агентура», возглавляемая А.Д.Хитрово, которой надлежало курировать Чжеримский, Чжодоуский и Чжосотуский сеймы Внутренней Монголии. Правда, поскольку еще три сейма по-прежнему оставались «без наблюдения», как докладывал «Его Высокопревосходительству шефу Пограничной стражи В.Н.Коковцеву» ротмистр Баранов, агентура Хитрово «никакой пользы не принесла, и вопрос об урегулировании сношений с монгольскими князьями остался во всей силе»(120). Но тем не менее в 1909 году уже полковник Александр Дмитриевич Хитрово станет пограничным комиссаром в Кяхте.
После «прецедента» он представил блестящий доклад «О Далай-ламе и его деятельности»*, копию которого мидовцы разослали по министерствам. Доклад начинался словами: «Нижеизложенные сведения собраны преимущественно из монгольских первоисточников, частью от бурятского населения, от приближенных к Далай-ламе лиц и самого владыки ламаитов. На тех же данных построено мною заключение о характеристике личности Далай-ламы» — и свидетельствовал о незаурядных способностях офицера-разведчика.
Сообщая, что именно Пекин предписал богдо-гэгэну не оказывать в Урге Далай-ламе почестей, свидетельствуя, что за время его пребывания в столице Монголии «между ним, его двором и Богдо-хутухтой со двором последнего шли непрерывные недоразумения, проистекающие, с одной стороны, благодаря взглядам Пекинского правительства, выразителем которых был Богдо-хутухта и местный амбань, с другой стороны, и благодаря тому, что с пребыванием в Ургу Далай-ламы, естественно, все до того времени значительные денежные жертвы, поступавшие хутухте, перешли тибетцам», Хитрово так расценивал расстановку сил в Урге на момент отъезда оттуда первосвященника: «Хутухта крайне задолжен, ведет распутный образ жизни и, несмотря на огромные доходы, бедствует, не имея возможности оправдать свои долговые обязательства, чем китайцы и пользуются, давая ему некоторые льготы и поблажки, взамен делая его слепым орудием для достижения своих целей». Что же касается русского консульства, то к
* Полностью «Записка подполковника Генерального штаба Хитрово о Далай-ламе и его деятельности 1906 года» опубликована в журнале «Восток» 1996, № 4, с. 136-141.
концу пребывания Далай-ламы в Урге все взаимоотношения свелись к чисто вынужденным соблюдениям ради одного приличия, с потерею всякого доверия к названному учреждению, тем более, что к тому же, тяжелому для Далай-ламы времени, сам консул г. Люба 13-го августа отбыл из Урги в служебную командировку в Улясутай и Кобдо (города в западной части страны. — И.Л.), вместе с своей женой, отправившейся тем же маршрутом в Россию. Обе эти причины, т.е. недоразумения с Хутухтой и индифферентность консульства в одинаковой степени вызвали решение Далай-ламы перенести свою резиденцию в хошун Цин-вана, цзян-цзюня Тушетухановского аймака, энергичного и приверженного Далай-ламе деятеля, в монастырь при его ставке Ван-хурень, отстоящей от Урги в 300 верстах на С-3 и в таком же расстоянии на Ю-В от Кяхты.
Перед русским консульством мотив переезда был демонстративно объяснен большим удобством для прямых сношений с Петербургом, непосредственно через Кяхту, минуя телеграфный провод Урги, Маймачен. Таким образом, прервав сношения с консульством, Далай-лама, предварительно отправив в Петербург своего доверенного, некоего хамбо-ламу Доржеева, избрал для сношения с ними путь через переводчика комиссарства в Кяхте — русского чиновника, бурята г. Бимбаева, который, как совершенно частный человек, из любезности и услужливости, как приверженный ламаит, принял на себя обязанности получать и отправлять корреспонденцию Далай-ламы по назначению (…)»
Рассказав, как русский посланник в Пекине Покотилов настоял на удовлетворении просьбы Далай-ламы провести зиму в Ван-хурэ, как говорится в докладе, настоял «на беспрепятственном зимовании», Хитрово переходит к своему участию в событиях: «В виду категорического протеста МИДа на порученную мне служебную поездку проводить до Далай-ламы монгольскую депутацию из Джеримского сейма я вынужден был остаться в Кяхте, отправив с депутацией в виде ее охраны пять нижних чинов из своей экспедиции и одного из своих помощников —
чиновника Кострицкого, как съемщика маршрутов и фотографа (все в бурятской одежде), вменив им в обязанность отнюдь не искать случая видеть Далай-ламу, а сохраняя инкогнито, выяснить способы, средства, силу и личный состав китайского надзора, учрежденного — как носились слухи, за Далай-ламой, а равно разведать — не имеются ли в районе Ван-Хуреня японские агенты (Кострицкий достаточно свободно владеет и понимает разговорный китайский язык)».
«Приезд Кострицкого, — пишет Хитрово в докладе, — не остался тайной для Далай-ламы и он потребовал его к себе. Еще в мае месяце, зная от прибывшей к нему из Джеримского сейма монгольской депутации лично обо мне и о вверенной мне экспедиции и о взаимных отношениях начальствующих в ней офицерских чинов, Далай-лама, сожалея об остановке моей в Кяхте, в продолжительной аудиенции подробно сообщил Кострицкому, с просьбой передать мне для дальнейшего доклада о его пребывании в Монголии, о затруднениях, какие ему приходится испытывать и о намерениях и целях, какие он преследует.
Далай-лама сообщил: 1) Что Пекинское правительство попирает его права и права Монголии, что он консульству историческими справками и документально доказывал права своей светской власти над Тибетом. 2) Что Маньчжурский дом числится на бумаге, а его фактически нет и что китайская сильная партия под покровительством японцев намерена в ближайшем будущем свергнуть и эту существующую еще номинальную маньчжурскую династию и восстановить вновь китайскую, выдвинув имеющихся потомков Минов. 3) В виду тех причин, что как Тибет, так и Монголия никогда не были под владычеством Китая, а Монголия сверх того сама владела Китаем, то с упразднением маньчжурской династии, очевидно, Монголия и Тибет должны
быть столь же самостоятельны, как и до маньчжурского дома, коему они добровольно подчинялись (как оплот Маньчжурии против ненавистного Китая) на правах скорее союзников, чем подвластных народов, добавив, что монголы это отлично сознают и никогда не перестанут ненавидеть китайцев, в довершение всего ослабивших Маньчжурский дом, в дни величия которого они, монголы, вместе с ним управляли Китаем, ныне под маньчжурским флагом попирающим их родные права по самоуправлению и по владению своими землями и 4) Что весь район, пройденный им, Далай-ламой, от Тибета до Урги в границах на север и запад до пределов России, все это население на его стороне, как один человек, и что Внутренняя Монголия в представительстве многолюдных Чжеримского и Ордосского сеймов горят желанием видеть его у себя и следовать за ним.
Руководствуясь исключительно справедливостью и следуя навстречу нужд и естественных исторических желаний обширной паствы ламаитов, Далай-лама с единомышленниками Хутухтами-гегенами в принципе бесповоротно решили отделиться от Китая в самостоятельное союзное государство, совершив эту операцию под покровительством и поддержкою России, избежав при этом кровопролития.
Если же Россия откажется, то, не изменяя решения отделения от Китая, совершить это под покровительством иной Великой Державы, в крайнем случае даже и Англии, предлагающей всякие свои услуги Далай-ламе. Поддержка и покровительство России, в мнении Далай-ламы, должны выразиться в том, чтобы Россия, признав справедливость законных требований Монголии и Тибета, приняла бы от Далай-ламы его представления по этому вопросу и внесла их на обсуждение и решение всех великих европейских держав, которые, как уверяет Далай-лама, не могут не согласиться с законностью сих требований».
В этом пространном докладе А.Д.Хитрово, тогда подполковника отдельного корпуса пограничной стражи Заамурского округа, содержится также немало конкретных сведений о жизни Далай-ламы в Монголии, о тех его человеческих поступках, которые, казалось бы, не должен был совершать буддийский «живой бог». Так, пишет Хитрово, «чуждый предрассудков, свойственных ревностным ламаистам, Далай-лама, наученный горьким опытом при столкновении с англичанами, озабочивается приобрести для своего конвоя современное по системе оружие. Лично для себя он поручил хамбо Доржиеву приобрести в Петербурге самый лучший револьвер». Представляя в докладе Его Святейшество как «изумительно выдающуюся личность», подполковник лепит образ богатыря, который «высокообразован, наделен выдающимся умом, несокрушимой энергией и закален здоровьем». Далай-лама, по сведениям Хитрово, «хорошо осведомлен, что Россия раздирается ныне внутренними неурядицами и смутами, которые, по его мнению, должны утихнуть с наступлением весны, после чего надеется на разрешение проследовать через русские пределы по железной дороге в Маньчжурию и оттуда в Чжеримский сейм и определить на месте степень готовности монгол этого сейма и двух ближайших — Джоудасского и Чжасотоусского — следовать его политическим идеям и целям, после чего тем же маршрутом возвратится обратно, остановившись в Гусиноозерском дацане в Забайкалье или где-либо в ближайшей к России Монголии».
Пока же, сообщает Хитрово, «для своей зимовки в Ван-хурене он строит небольшой, русского типа деревянный домик, для чего в Кяхте наняты русские и буряты плотники и закуплен необходимый материал».
Поскольку сам подполковник в Ван-хурэ не попал, он строит сообщение о жизни там Его Святей-
шества на обстоятельных донесениях своей агентуры, сопровождавшей к нему депутацию из Внутренней Монголии.
«Повседневные его занятия, — сообщал Хитрово в докладе, — утром от 1 до 2 часов — беседы и поучения лам-мальчиков, затем вынос его на священных носилках для благословения паломников, ежедневно непрерывно прибывающих отовсюду целыми сотнями. Паломники предварительно выстраиваются шпалерами, коленопреклоненными; Далай-лама, имея в руках длинный шелковый хадак, с прикрепленными к его концам металлическими шарами, обносится по шпалерам, причем шары касаются голов паломников и тем самым благословение владыки снисходит на молящихся.
В отдельной аудиенции, — продолжает подполковник, — Далай-лама принимает только князей, их посланцев, представителей различных депутаций и пр. Эти отдельные приемы имеют характер чисто политических совещаний. Этим путем Далай-лама подробно ознакомливается во всех мелочах с обширными отдаленными уголками Монголии. Вечером от полутора до двух часов ежедневно у Далай-ламы происходят совещания со своими приближенными и, если так можно выразиться, подводятся итоги дня, делаются распоряжения некоторых из знатных паломников временно задержать, других пригласить на особые совещания совместно со своими приближенными. В промежутках — скромный обед. К этому следует добавить, что в течение недели не менее одного-двух раз прибывает почта из Тибета, равно и донесения от своих агентов из Тибета; все это тщательно обсуждается, рассматривается и постановляются известные решения. Так и проходит время изо дня в день со времени выезда из Тибета».
И далее Хитрово переходит к вопросу, который интересовал больше всего не только руководство
КВЖД (ее управляющий Хорват 27 марта 1906 года переслал копию доклада в Петербург министру финансов, в фонде которого я и знакомилась с содержанием доклада. — И.Л.), но и всех российских деятелей Заамурья. Поедет ли тибетский владыка, настойчиво приглашаемый князьями, во Внутреннюю Монголию?
Подполковник докладывал: «Далай-лама, особенно интересуясь приграничными к Маньчжурии монголами, о которых среди Халхасцев сложилось мнение, что названные монголы совершенно окитаяны, с крайней осторожностью отнесся к принятию их приглашения в Чжеримский сейм. В мае месяце он поставил им непременное условие доставить ему личное приглашение от каждого князя сейма за хошунною большою печатью. Хотя Чжеримцы и выполнили требование владыки, но Далай-лама, не ограничиваясь этим, поручил им (в последнюю со мной поездку) привлечь на свою сторону и соседние Чжоудасский и Чжасатусский сеймы, заручившись если не от всех, то хоть от некоторых князей письменными приглашениями за большою печатью. В действительности же Далай-лама отложил свою поездку вследствие беспорядков в России и трудности получить разрешение на проезд железною дорогою, равно и вследствие бывших острых осложнений с Пекинским правительством».
Считая, что он достаточно осветил волновавший всех вопрос, Хитрово переходит к другим, не менее важным и интересным. «Насколько настойчив, последователен и самостоятелен Далай-лама, служат доказательством его отношения с англичанами, к китайскому правительству, и к нам, русским. Англичане неоднократно входили в переписку с Далай-ламой, но владыка до сего времени английскую корреспонденцию оставлял нераспечатанною (см. примечание 121). После того как китайский амбань в Урге препроводил к Далай-ламе копию с резолю-
ции Богдыхана об отправлении его в Тибет, владыка сделал распоряжение — впредь никаких бумаг от китайских амбаней или цзянь-цзюней не принимать, оповестив их, что он будет признавать только ту переписку, которая последует за печатью самого Богдыхана. Ввиду уклончивой политики русских, некоторые партии тибетцев склонны на предложение англичан. Но Далай-лама, не взирая ни на что, упорно держится русских».
А как относятся к нему монголы, среди которых он находится? Хитрово пишет: «Насколько влиятелен и популярен Далай-лама как выдающийся деятель среди монгол и монгольских правителей, можно судить по тому, что несмотря на недоразумения, бывшие с Ургинским Кутухтою, природным духовным владыкою всех монгол, князья игнорируют Кутухту и становятся на сторону Далай-ламы. Этого мало, — при начале войны (русско-японской. — И.Л.) Пекинское правительство, в охрану нейтралитета, запретило монголам продавать скот и лошадей воюющим армиям, Далай-лама же благословил продажу и она продолжается поныне. Что было бы, если бы его симпатии лежали на стороне буддистов-японцев?
В общем монголы в лице Далай-ламы видят проявляющегося гения, подобно бессмертному Чингисхану и знаменитому Хубилай-хану; как те, так и он, поглощены исключительно упорною, настойчивою, чисто политическою деятельностью, пользуясь своею духовною силою в религии, как средством для выполнения своих политических задач.
В заключении следует сказать, — отметил в своем докладе подполковник Хитрово, — что за восемь веков исторической жизни монголов и тибетцев настоящий Далай-лама является по счету третьим величайшим деятелем среди названных народностей. В какой степени могут быть важны последующие в Монголии и Тибете события, при условии, если Далай-ламу не отравят и не убьют, очевидно для вся-
кого. Может ли быть нам, русским, полезен этот Далай-лама или нет — судить не в моем понимании, но знаю твердо и докладываю одно мне известное, что все монголы по одному его мановению станут как один человек».
Невозможно не обратить внимание читателей конца XX века на эти слова! Об этом знали в начале века все политики, вся Степь. Именно этим и был опасен молодой буддийский первосвященник, бесстрашно вставший на борьбу за независимость, самостоятельность не только своего тибетского народа, но и монголов, добровольно несший тяготы скитаний вдали от родины в надежде на пробуждение народов, исповедующих буддизм, на борьбу против иноземного засилья, прежде всего китайского.
Не окажись они столь пассивными, еще неизвестно, что случилось бы с уходом Великого Беглеца в Степь.
«Для иллюстрации приемов распространения политического тибето-монгольского движения, — пишет в докладе Хитрово, — считаю необходимым доложить не лишенные важности, следующие, полученные мною от правителя дел Далай-ламы (посланы из Ван-Хуреня 4-го декабря) сведения: начальник Силингольского сейма (10 хошунов между западными границами Чжеримского сейма и восточными Халхи) после совещания со всеми своими и первенствующим Гегеном-Кутухтой в Пекине вошел по тибетско-монгольскому вопросу в оживленные сношения с Далай-ламой, с которым решили подвергнуть интересующий вопрос общему обсуждению князей всей Монголии, воспользовавшись для того обычным, ежегодным съездом их в Пекине для поднесения новогодних поздравлений Богдохану, что по нашему будет в начале февраля. Князья уже выехали.
О предстоящих совещаниях, на которых будет представитель и Далай-ламы, последний известил
нашего посланника в Пекине Д.Д.Покотилова. Тот же начальник Силингольского сейма сообщает Далай-ламе о своей агитации и в Чжоудасском и Джеримском сеймах, в которых (добавлю лично от себя) также пропаганда ведется известным нам князем Удаем со времени приезда Далай-ламы в Ургу.
Таким образом пять хошунов Чжасатоусского сейма остаются еще незарегистрированными в общем тайном политическом движении, поголовно охватившем всю Монголию и более половины Тибета».
О князе Удае и Чжеримском сейме пойдет речь в следующей главе.
Здесь же закончим историю Александра Дмитриевича Хитрово, выдающегося по своей активности русского офицера-разведчика. Оказавшись в Кяхте невыездным по приказу главнокомандующего Генерального штаба, он, подполковник Хитрово, все же получил заочное благословение Его Святейшества, о чем не без гордости сообщил в докладе, изложению которого посвящена данная глава: «Далай-лама прислал мне небольшой бурхан (Сакья-Муни) и белый хадак для предоставления Его Высокопревосходительству Главнокомандующему как доверенному уполномоченному Его Величества Государя Императора. При этом вследствие отъезда на другой день монгольской депутации и приключившейся тогда внезапной болезни Далай-ламы присылка письма к означенному подношению была замедлена и письмо уже доставлено мне вслед, в Харбин, по выздоровлению Далай-ламы»(121).
Белый хадак с письмом он передал по назначению, а подарок Далай-ламы хранил с гордостью как реликвию. Только, как известно, чужой бурхан не помогает, не спас он и Хитрово. Судьба его будет ужасной.
Октябрьский переворот 1917 года застанет его кяхтинским пограничным комиссаром. Он был известным человеком в Сибири, Монголии, Маньчжу-
рии, Китае, может быть, благодаря тому, что отличался от всех других русских чиновников особой активностью, кстати, совсем не поощряемой на Востоке инициативой.
Когда весной 1906 года для усиления русского политического и экономического влияния во Внутренней Монголии в Харбине была учреждена так называемая «Монгольская агентура», а во главе ее поставлен не кто иной, как подполковник Хитрово, его первой поездкой была «экспедиция» в Чжеримский сейм к князю Удаю, который нашел в нем опору и советника. Их пути-дороги будут не раз перекрещиваться. Что касается Кяхты, то если Хитрово, остановленному приказом главнокомандующего, пришлось поджидать возвращения от Далай-ламы из Ван-хурэ князя Удая, возглавлявшего депутацию внутренних монголов, то в августе 1914 года они встретятся здесь вновь за столом долгой конференции представителей Китая и Монголии, составившей Тройственное соглашение через девять месяцев. Вместе с консулом погранкомиссар Хитрово представлял Россию, а князь Удай, тогда товарищ министра юстиции правительства Автономной Монголии, Внешнюю Монголию, подданство которой он принял. По этому соглашению, кстати, Россия и Китай признавали автономию Внешней Монголии, составляющей все же часть китайской тероритории…
Не было события в этом регионе, которое бы не касалось Хитрово. Когда по случаю провозглашения независимости Внешней Монголии в конце 1911 года российский посланник должен был вручить подарок возведенному на трон богдо-хану — четыре орудия, выделенные Заамурским военным округом, переправляемые, естественно, по железной дороге через Кяхту, — очень скоро выяснилось, что, опередив посланника, это сделал погранкомиссар Хитрово!
Его все здесь касалось. Когда в декабре 1913 года иркутский генерал-губернатор Л.М.Князев на со-
вещании по вопросам развития торговых сношений с Монголией стал убеждать собравшихся, что неудобно игнорировать желание нового монгольского правительства учредить национальный банк со смешанным управлением, первым ему возразил полковник Хитрово, числившийся тогда чиновником особых поручений VII класса при губернаторе. Как значится в отчете совещания, он сказал: «Национальный банк, в который сама нация ничего не вкладывает, в своей основе ничтожен. Следовало бы сказать просто, что желательно учреждение русского банка!»(122)
Со знанием дела говорил он на том совещании о лесе в Забайкалье, о ценах на мануфактуру, отправляемую в Монголию, и т.д. Его все касалось. И банк он предложил, поддержанный полковником Генштаба В.Л.Поповым, открыть русский — «для обслуживания исключительно русских интересов…»
Из множества высказываний Хитрово я выбрала этот пример, может быть, потому, что другой чиновник особых поручений при иркутском генерал-губернаторе, бывший на том историческом совещании и ставший директором открытого в Урге в мае 1915 года Монгольского национального банка, Д.П.Першин потом в своих воспоминаниях, написанных в эмиграции в Китае, не только сообщит о гибели полковника Хитрово, но и посвятит ему целую страницу. Оба они оказались в Урге в момент драматических событий 1920—21 годов, когда сначала город заняли китайцы, бросившие в застенок вместе с другими именитыми жителями монгольской столицы в надежде на богатый выкуп и директора банка Першина, а потом их выбили унгерновцы, казнившие не только большевиков, но и тех, кто сотрудничал с китайцами. Вот тогда-то Александр Дмитриевич Хитрово, бывший полковник царской армии, живший в доме богатого купца Коковина, владельца одной из крупнейших торговых
фирм, открытых в Монголии полвека назад, был увезен за Ургу, на окраину долины реки Сельбы, и застрелен из револьвера «бароновскими палачами», как напишет потом Першин.
«Должность комиссара в Кяхте, — писал он в воспоминаниях 1933 года «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак», — была пережитком тех времен, когда сухопутная кяхтинская торговля, главным образом чайная, играла значительную роль в торговле с Китаем, а за последнее время деятельность кяхтинского комиссарства с падением сухопутной чайной торговли свелась на нет и комиссарство подлежало упразднению, но полковник Хитрово был, так сказать, олицетворением комиссарства, и никак не хотел мириться с упразднением своей комиссарской роли, и поэтому часто путался не в свои дела, особенно дипломатического характера, и это привело его к печальному концу.
Полковник Хитрово был ярким примером того времени, — пишет Д.П.Першин, — когда считали, что военный человек — универсальный человек, и будет везде на месте, куда ни поставь. Такая тенденция на окраинах часто была в административном отношении сущим наказанием и создавала в окраинах ряд таких осложнений, которые затем и распутать было трудно. Хитрово был живым примером всего этого, хотя лично был человек недурной и, вероятно, служи он по военной части, то был бы на месте. Ведь сам же он не переваривал «атамановщины», какой она народилась, например, в Забайкалье в лице Семенова…» После его внезаного ареста в Урге Першин так и не смог узнать, «был ли он допрошен и было ли ему предъявлено какое-либо обвинение»(123).
Он был расстрелян своими, белыми. Фантазия подсказывает, что фигурка Сакья-Муни, подаренная русскому офицеру Далай-ламой в конце 1905 года, с которой он не расставался, где-то жива,
лишь не может поведать об этой необыкновенной истории. Когда я держу в руках такую статуэтку, невольно вспоминаю судьбу Хитрово, проявлявшего инициативу где надо и не надо…
КНЯЗЬ УДАЙ ПРОСИТ ССУДУ - ДОСТОЙНО ПРИНЯТЬ ВЛАДЫКУ #
Действительно, вернувшись с депутацией, которую он возглавлял, из Ван-хурэ, окрыленный поддержкой Далай-ламы, князь Удай принялся в Харбине просить «согласно горячему желанию монголов» срочную ссуду в 50 тысяч лан для приема Его Святейшества в своих владениях.
Из документов министерства финансов России, оперативно связавшегося с МИДом, следует, что в этой просьбе князю, несмотря на пространный доклад А.Д.Хитрово, приложенный к донесениям, было отказано. Сам министр иностранных дел граф В.Н.Ламздорф 9 ноября 1906 года в подробном письме о князе Удае, к обещаниям которого «укреплять русское влияние в Монголии» советует относиться осторожно, уведомляет министра финансов В.Н.Коковцева: «Что же касается ссуды на покрытие расходов, сопряженных с приездом Тибетского Первосвященника, то вопрос этот должен остаться открытым, т.к. по имеющимся сведениям Далай-лама не предполагает ныне совершить подобное путешествие»(124).
Дело же было в том, что князь Удай не в первый раз обращался за ссудой к русскому правительству и, не выплатив долг, теперь снова ходатайствовал о гораздо большей сумме. «Желая освободиться из-под гнета китайцев, ссудивших ему деньги на крайне тяжелых условиях», он обратился со своим ходатайством в Управление Китайско-Восточной железной дороги, известной КВЖД, о выдаче ему ссуды в размере 320 тысяч рублей, как писал В.Н.Коковцев,
«гарантируя уплату 12% с означенного капитала и погашение его в течение 15 лет сбора с колонизованных китайцами земель княжества и предоставлением Обществу права изысканий и разработки ископаемых богатств, соляных озер, а также лесных и земельных угодий» (л. 14).
И поскольку в архивах полнее всего отложились документы, связанные с денежными расчетами, а Удаю посвящен целый том в фонде Министерства финансов в РГИА, можно здесь рассказать подробнее о редкостной судьбе князя из далекой монгольской провинции, которого благословил и поддержал Далай-лама и который начисто опроверг бытовавшее мнение о пассивном монгольском характере.
При упоминании этого имени у меня перед глазами сразу страница российского иллюстрированного журнала «Огонек» за ноябрь 1912 года, где в подборке девяти снимков к статье о событиях во Внешней Монголии есть два с подписями: «Монгольский князь Удай» и «Жена князя Удая и его невестка, убитые китайцами». На снимке присевший в кресло подвижный, жилистый монгол с редкими, традиционными «чингисовыми» усами, свисающими вниз, с очень быстрым взглядом…
В Чжеримский сейм, как сообщает Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, входили кочевья Хорачинского, Чжалатуйского, Дурбетского и Горловского хошунов Восточной Монголии, граничащие на востоке с Маньчжурией, на западе и юге — с владениями Чжудасских монголов. Сочиняя прошение о займе, Удай так сам величает себя: «Хорочинский князь (Цзюн-ван) княжества Цзасакту Чжиримского сейма Удай (Утай), имеющий право проходить через Цзянь-цянь-мыньские ворота в Пекине». Это право имели лишь знатные люди!
По землям его сейма были проложены рельсы КВЖД между Харбином и Цицикаром. В специальной справке, подготовленной в верхах к дискуссии,
давать или нет ссуду Удаю, сообщалось, что еще в 1903 году, когда на Дальний Восток из Петербурга был командирован статс-секретарь Безобразов, князь Удай «возбудил ходатайство о выдаче ссуды ему в 200 тысяч лан для уплаты их китайскому правительству за земли княжества, занятые монголами для того, чтобы предотвратить принудительное их выселение и водворение там китайских колонистов».
Статс-секретарь и местный генерал-адъютант резонно посчитали замену крайне нежелательной и поручились за Удая. Ссуда ему давала, по их мнению, «возможность приобрести союзников-монголов и содержать на землях Удая сторожевые посты». В начале 1904 года ему дали 200 тысяч, а он гарантировал возврат ссуды своей землей за пятнадцать лет (начиная с 1906 года) и начислением 10% годовых. И вот, не начав выплаты, Удай обращается за новой ссудой, теперь в 320 тысяч рублей. На десять месяцев 85 тысяч добыл ему генерал-майор Хорват, управляющий КВЖД, поручившись за него перед банком. Он послал своего уполномоченного Даниэля в ставку князя для детального выяснения дел Удая, который «со свойственной характеру князя живостью» стал объяснять приехавшему, что его недавно посетил пекинский принц Су, объезжавший с ревизией Внутреннюю Монголию. «Оценив энергию и живой ум Удая, приблизил его к себе и заставил совершить с ним почти все путешествие по Монголии, — докладывал уполномоченный. — Прощаясь, принц Су пригласил Удая прибыть раньше всех остальных монгольских князей, чтобы привлечь к обсуждению вопросов, касающихся Монголии вообще». Известно, что результатом ревизии принца Су в 1906 году стал доклад о том, что вся власть во Внутренней Монголии должна сосредотачиваться в руках китайской администрации, военной и гражданской, и богдо-хан утвердил его. Удай же рассказывал уполномоченному, как потратился,
принимая пекинского принца, и теперь готовится к поездке в Пекин, «зная обычай пекинских чиновников ничего не делать без денежных подарков».
«Помогите мне в трудное время, и я буду вашим преданным другом!» — горячо говорил Удай русскому уполномоченному, и тот, вернувшись в Харбин, примется просить за «ближайшего и во многих отношениях нужного нам соседа», который «ищет нашей поддержки».
В своей «Записке о денежных ссудах князю Удаю» Даниэль особо подчеркнул помощь князя России в русско-японскую войну: «С открытием военных действий при первом покушении японцев проникнуть на западную ветку железной дороги (Турчиха) Утай сделал официальное распоряжение: никого через земли хошуна не пропускать, будь то китайцы, японцы или иные люди». Оказывается, двое японцев, проникших в хошун, были пойманы и убиты. «Князь Удай сделал то, — продолжал Даниэль, — что район Монголии на севере от Ляохэ и Шарамурэня находился вне сферы влияния и свободы действий японцев. Не ограничиваясь этим, князь Удай из последних средств снарядил депутацию к Далай-ламе, результатом чего было благословение на беспрепятственную во всех хошунах Внутренней Монголии продажу русским скота, несмотря на то, что указом Богдыхана эта продажа, в видах охраны нейтралитета, была возбранена». «Удай оставался верным и приверженным русским до конца», — защищал его уполномоченный, — хотя попав в затруднительное положение, мог бы поступить иначе. «Я глубоко убежден, — пишет Даниэль в «Записке», — что он достоин этой ссуды как простого пособия за его огромные, незаменимые услуги русским во время войны». Из-за невыплаченных долгов Удай оказался в крайне критическом положении, «грозящем ему и хошуну катастрофой, — сообщал уполномоченный. — Единственным и
крайне слабым для него выходом из трудного положения является уступка китайцам еще новых земель под колонизацию и таким образом полного обнищания и разорения своего хошуна»(125).
Ходатайствуя за князя Удая, уполномоченный напоминал генерал-майору Хорвату, что долг за ним не может пропасть, так как будет наследственно за хошуном!
Теперь, через девяносто пять лет, нет нужды вдаваться во все перепитии этого дела, растянувшегося на годы. Важно то, что и в документах министерства финансов зафиксированы политические взгляды и устремления князя Удая, собиравшего во Внутренней Монголии единомышленников на борьбу с китайским засильем. Так, прибыв весной 1906 года в Харбин с прошением о новой ссуде, он не забывает написать в нем, что «посещение Далай-ламой восточной Монголии поведет за собой осуществление великих дел»! Он ратует за «объединение стремлений русских и монголов», предлагая «заключение русских концессий на разработку минеральных богатств в монгольских княжествах», надеется на помощь русских монголам, «если их будут притеснять китайцы».
В 1907 году последовал указ китайского правительства, запрещающий монгольским князьям вступать в какие-либо денежные сделки с иностранцами без его разрешения. Монголы должны были зависеть только от Пекина, и там все делали для этого, не только не давая возможности им выпутаться из долгов, но и затягивая петлю непомерными процентами. Об этом свидетельствуют донесения разведки Хитрово, шедшие под рубрикой «О колонизации Монголии и Маньчжурии и опасности ее для России». В объяснительной записке подполковника Баранова из Харбина от 25 октября 1909 года также сообщалось, что при помощи этих процентов «китайское правительство поставило
монгольских князей и их хошунную казну в невозможные условия. Попытка русских придти на помощь монгольским князьям вызвала самое решительное противодействие со стороны китайского правительства, которое почувствовало, что благодаря русскому вмешательству ускользает от него почва и монгольские князья получают возможность вырваться из китайской кабалы»(126).
В папке чиновника Б.Гурьева под названием «Политические отношения к Монголии Китая и России», собиравшего выписки из разных документов по этой теме, имеется также давнее, одно из первых донесений открытого в Урге Российского Императорского консульства, от 11 декабря 1862 года, на имя тогдашнего директора Азиатского департамента МИДа Н.П.Игнатьева: «Характеризуя вообще монголов (халхасцев), им нельзя не отдать справедливости, что они добродушны, тихи, миролюбивы и покорны своим властям (…) Монголы давно уже не только перестали быть воинами, но утратили и предание о прежних подвигах»(127). Возможно ли было поднять и объединить всех монголов на борьбу с китайским гнетом, о чем помышляли такие князья, как Удай? Китайцы зорко стояли на страже своих интересов в монгольских степях.
В министерство финансов России еще в 1908 году была переслана жалоба Русско-Китайского банка, направленная в Пекин, о сильной задолженности монгольского князя, известного среди европейцев под фамилией У-та-э (Утай!), получившего 200 тысяч рублей перед самой русско-японской войной через посланника Покотилова, бывшего наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева и русское военное министерство. Пекинское правительство возложило расследование поступивших жалоб на маньчжурского генерал-губернатора Мукдена: почему это было сделано без ведома китайцев, кроме того, единственной гарантией этой ссуды может быть зем-
ля князя Удая, на которую по китайским законам иностранцы не имеют права. Министр финансов В.Н.Коковцев по поводу этого инцидента заявлял, что вмешательство китайских властей в дела князя приведет (по аналогичным примерам) «к передаче управления княжеством китайскому чиновнику, на что намекал Ли», к переходу большей части земель его княжества в руки китайских колонистов, а это до последнего времени признавалось заинтересованными ведомствами России нежелательным. «Наконец нас не может не интересовать и судьба самого князя У-дая, — писал В.Н.Коковцев, — который при всех своих недостатках является, несомненно, передовой личностью среди монголов и, по-видимому, расположен к русским. Падение его в настоящее время, когда поставлен на очередь вопрос об усилении нашего влияния в Монголии, едва ли было бы в наших интересах»(128). История с Удаем давно перестала быть частным делом.
Но какие же надежды связывали Удай и его сподвижники-князья с приездом к ним в хошуны Чжеримского сейма Далай-ламы в 1906 году? Само имя Его Святейшества было символом освобождения народов, исповедовавших ламаизм, от всесильного Китая. Великий Беглец мечтал объединить в этой борьбе усилия народов Тибета и обеих Монголий.
Глядя на фотографию, сделанную в 1910 году в Дарджилинге, куда прибыла монгольская депутация к находившемуся там первосвященнику, легко представить, о чем шла речь на их встрече. Монголы и тибетцы должны обрести свободу! Но они не могли решиться на открытую борьбу без поддержки России. Она же, в свою очередь, не желала портить отношения с Китаем.
Из истории известно, что летом 1911 года восемнадцать участников съезда князей и высших лам Халха-Монголии, созванного для обсуждения предложений Пекина о колонизации их страны китай-
скими поселенцами, тайком договорились послать депутацию в Петербург просить Николая II принять под свое покровительство монголов, решивших выступить открыто за свою независимость, воспользовавшись событиями в самом Китае (там началось боксерское восстание). В эту депутацию вместе с да-ламой и журналистом из Внутренней Монголии Джононом-бейсе входил известный нам Хандо-ван, предоставивший свою резиденцию осенью 1905 года Далай-ламе. Они просили принявшего их председателя Совета министров П.А.Столыпина «ускорить отправку в Ургу добавочного войска, возможно больше выдать поскорее оружия, ускорить проведение железной дороги на Кяхту и содействовать развитию русской торговли в Монголии»(129).
Оставшийся в Иркутске член тайной монгольской миссии Хайсан 3 ноября 1911 года обратился к генерал-губернатору Л.М.Князеву с письмом от хутухты «о выдаче достаточного количества ружей с патронами для организации восстания для отделения Монголии от Китая» (л. 35). Через день, 5 ноября 1911 года, командующий войсками Иркутского военного округа доносил военному министру России В.А.Сухомлинову, что отправил монголам на Кяхту 2050 винтовок-берданок с патронами, а 20 тысяч патронов к трехлинейкам приказал передать немедленно князю Удаю по распоряжению генерала Мартынова. Дело в том, что князь Удай, приветствуя переворот во Внешней Монголии, также решил начать борьбу за свое отделение от Китая с оружием в руках и просил снабдить монголов Чжеримского сейма оружием и деньгами.
А в Урге, заручившись поддержкой «Белого царя», активные руководители переворота 18 ноября 1911 года провозгласили богдо-гэгэна, официально именовавшегося 8-м Джебцзун-дамба-хутухтой, ханом автономной Монголии и всенародно объявили: «Мы, монголы, отныне не подчиняемся маньчжур-
ским и китайским чиновникам, власть которых совершенно уничтожается, и вследствие этого они должны отправиться на родину».
Провозглашение независимости Внешней Монголии завершилось взятием штурмом крепости Кобдо на западе страны. Посвящая страницу ноябрьского номера событиям в Монголии, журнал «Огонек» опубликовал также сообщение корреспондента из Внутренней Монголии, где китайцы ответили на выступление чжеримцев карательной экспедицией. «Особенно пострадало княжество Удая-Чжасакту, — писал он. — Семья его вырезана, а сам он укрылся в Хинганских горах и оттуда взывает к хутухте, испрашивая помощи себе и 100 семействам его хошуна, разоренным китайцами»(130).
О том, что произошло, можно представить из секретной телеграммы, посланной в МИД в Петербург из Харбина 14 августа 1912 года: «Князь Внутренней Монголии Чжасакту-ван Удай официально заявил китайским властям (о) своем присоединении (к) Халхе. Аналогичные заявления подают также три князя Чжалант, Гохан и Ундур. Распоряжением Чжаоэр-сюня направлено 1 ин (батальон) пехоты и 17 инов конницы на Таонаньфу и частью Чженцзя-тун. Князь Удай извещает письмом (о) происшедшем перевороте, просит выдачи оружия, высылки (в) его княжество русской экспедиции. Богдо-гэгэн уведомил князя (о) согласии нашего правительства выдать за плату 4 тысяч трехлинеек с 500 патронами на каждую, двух пулеметов и 6 орудий. Орудие будет будто бы выслано (в) Харбин, почему князь командировал сюда чиновников за его получением». Однако председатель Совмина В.Н.Коковцев, отвечая начальнику Заамурского округа Пограничной стражи, категорически опроверг посылку оружия. «Русское правительство, — писал он, — не давало Богдо-гегену обещание выдать оружие для направления во Внутреннюю Монголию. Напротив, он
был неоднократно предупрежден, что, принимая в свое подданство князей Внутренней Монголии, он лишь вредит своему делу, т.к. Россия не будет отстаивать независимость этой части Монголии.
Политическая обстановка, — продолжал Коковцев, — определившая такой взгляд Российского правительства, не изменилась. Поэтому ни о выдаче князю Удаю оружия, ни тем более о посылке нашего отряда в Тао-нань-фу для охраны монголов не может быть речи»(131).
Невозможно и сегодня спокойно читать подшитые одна за одной в АВПР телеграммы тех августовских дней 1912 года: люди ждали помощи, которой не будет… Генерал-лейтенант Мартынов из Харбина шефу Пограничной стражи 16 августа: «Китайцами начаты действия против Внутренней Монголии. Из Мукденской провинции отправлены 2 ина пехотного полка, 3 ина пехоты и 2 конных и т.д., из Цицинары 6 инов пехоты, 8 — кавалерии, 12 орудий, из Бодунэ 200 человек пехоты и 1 ин кавалерии (…)
Города Тао-нань-фу, Ангуань-сян, Чжен-дун-сян, по слухам, взяты.
Присланными китайскими войсками последний отбит; китайские газеты сообщают о кровопролитном сражении в Тао-нань-фу, убито 2000 монголов, по сведениям, среди них большинство мирных жителей, среди монголов паника, начались перекочевки на запад. Князья Чжалайт, Чжасакту, перешедшие в подданство Халхи, просят подцержики русских. Необходимо немедленно двинуть отряд от округа (…) Мой срочный телефон № 5626. Мартынов».
Не выдержал генерал! Но будет молчать его срочный телефон. И потребуется вмешательство русского консула в Урге, чтобы остановить жителей столицы, вознамеривавшихся сжечь ургинский Маймачен, китайскую часть города. «Ожесточение монголов объясняется тем, что до них несомненно дошли слу-
хи о жестокой расправе китайских солдат с мирным населением во Внутренней Монголии, а равно о движении китайских войск из Кульджи и Гучена в Кобдо», — сообщал в секретной телеграмме 17 сентября посланник из Пекина.
В конце сентября Удай с соратниками добрался до Урги. И сразу же консульство сообщило в Петербург: «Монгольское правительство просит заменить слова «Внешняя Монголия» словом «Монголия», чему придает огромное значение», а также «признания нами за хутухтой в соглашении присвоенного ему титула «Эцзенхан», то есть самодержный государь Монгольского народа». Министр иностранных дел ответил, что в монгольском тексте соглашения присвоение хутухте титула «Эцзенхан» не встречает возражения, но в русском он должен быть исключен или «переведен так, чтобы исключить понятие о полной самостоятельности от Китая»(132). Я процитировала последний документ скорее для того, чтобы передать аромат дипломатических игр, то тонкий, то не очень…
Князь же Удай, потерявший семью и почти все население своего хошуна, поменявший подданство, войдет в правительство автономной Монголии как товарищ министра юстиции. И на этой оптимистической ноте мне хотелось бы закончить рассказ о невероятной судьбе монгола начала XX века. Не менее драматичной окажется судьба Тогтохо и других князей из Внутренней Монголии. А начиналось все так радужно: сам Далай-лама благословил их на борьбу с китайцами.
ПРОБУЖДЕНИЕ СТЕПИ #
Пора рассказать о том, как пребывание Далай-ламы в Монголии подняло бурятские и калмыцкие степи. Устремившись на поклонение Его Святейшеству,
прежде практически недоступному в своей «Стране Небожителей», степняки возвращались от него в свои кочевья с наказом крепить и распространять «желтую веру», множить на родине число ученых лам, познающих учение всесильного Будды, число дацанов.
Самому первосвященнику, предложившему хозяину Урги богдо-гегену возвести там храм на пожертвование паломников, как мы знаем, не пришлось это сделать: предложение осталось без ответа. Но Далай-лама помог строительству духовных центров в калмыцких и бурятских степях. Его правая рука Агван Доржиев, имевший российский паспорт без каких-либо ограничений в передвижении, стал достойным проводником его просветительской политики в Бурятии и Калмыкии.
Калмыков, приезжавших к нему в Ургу, Далай-лама благословил на создание богословского центра в Малодербетском улусе. Там в урочище Нугра только два года назад перестала существовать единственная на весь край «цанит-чойрская школа», как доносил в департамент полиции генерал-губернатор Астраханской губернии, «существовавшая нелегально до 1903 года, когда последовала смерть учредителя ее» — ламы Базы Менкоджуева, известного в истории под именем База-бакши, то есть База-учителя. Совершив паломничество в Лхасу в 1892-93 годы, он оставил сочинение, которое перевел и издал проф. А.М.Позднеев под названием «Сказанье о хождении в тибетскую страну Мало-дербетского База-бакши» (СПб., 1897). Вернувшись на родину, он без разрешения на то властей основал школу для изучения цанида. С его кончиной жизнь в школе заглохла.
В архивной папке департамента духовных дел МВД России, где собраны материалы о деятельности Агвана Доржиева под названием «Движение среди бурят»(133) есть строки о создании богословской школы в Калмыкии: «Получив от самого Далай-ла-
мы специальную миссию организовать в калмыцкой степи рассадник высших богословских познаний, он весной 1905 года без всякого разрешения открыл на урочище Амта- Бур густа цанит-чойруйскую школу, поместив таковую в доме Тундутова и пристроив при ней 35 отдельных монашеских келий, перенесенных частью с Нугры, частью возведенных на его личные средства и на пожертвования. Здесь же открыт был школьный хурул, хлебопекарня, столовая и другие отделы хозяйства» (л. 10).
Дом под школу предоставил Давид Ценджиев Тундутов, избранный в I Государственную Думу. «За заслуги перед буддизмом» Далай-лама просил через МИД даровать его роду княжеское достоинство и титул князя Росссийской империи, и, как знаем, просьба Его Святейшества была удовлетворена. Помощь Тундутова в создании богословской школы Агвану Доржиеву была, как подчеркнуто в цитируемом документе, «ценна». О нем же самом сказано: «Надо отдать справедливость неукротимой энергии, с которой было проведено это нелегкое дело». Здесь все верно, кроме того, что «цанит-чойра» в Мало-дербетском улусе была открыта не в 1905 году, а весной следующего, 1906 года.
Это подтверждает и доклад директора департамента полиции, в котором говорится, что после Бурятии Доржиев «в конце 1905 года перенес свою деятельность в кочевья Астраханских калмыков, где в начале 1906 года открыл в одном из улусов высшую ламайскую школу с узко богословским направлением, для которой привез несколько десятков учителей-бурят. Часть этих учителей, разъезжая по Степи, ведет пропаганду панмонголизма и собирает с калмыков подаяния».
«(…) Весной 1907 года Доржиев основал в тех же калмыцких степях на собранные с местных калмыков 70000 рублей другую школу, в которой кроме богословия преподавались еще астрология и меди-
цина. Эта школа, однако, в августе того же года губернатором закрыта» (л. 55).
Астраханский губернатор давно держал Доржиева в поле зрения, теперь уведомлял департамент полиции со знанием дела, что тот «первый раз посетил калмыцкую степь в 1898 году под предлогом ознакомления с бытом калмыцкого духовенства. Здесь он своими религиозными проповедями вызвал большой интерес населения и снискал полубожеское почитание массы, приносившей обильные жертвы деньгами. Это последнее обстоятельство послужило основанием для астраханского губернатора, усмотревшего в действиях Доржиева грубую эксплуатацию религиозного чувства калмыков, к удалению его из калмыцких уделов и возбуждению ходатайства перед министром земледелия и гос. имущества о воспрещении бурятам посещать астраханские степи. Однако Доржиев, — сообщал директор департамента полиции, — успел сам выехать из губернии, а в 1902 году вновь появился в калмыцких степях, причем о приезде его губернатор был извещен телеграммой быв. министра земледелия статс-секретаря Ермолова, представлявшего Доржиева попечению астраханского губернатора. При таких благоприятных условиях и при поддержке члена I Гос. Думы Тундутова и местного духовенства Доржиев разъезжал по улусам и именем воплощенного Будды проповедовал добрую жизнь, трезвость и почитание Бога, причем собрал весьма крупную сумму пожертвований. Речи Доржиева зажгли в калмыках желание идти навстречу монгольской культуре, завязать связи с Востоком и прежде всего обновить искаженную многовековой замкнутостью ламаистско-буддийскую церковь» (л. 61—62).
Но российское начальство волновало не только то, что пришлые ламы «обирают калмыков», людей «послушных, кротких и честных»… Благонадежны ли они? Не зовут ли «послушных, кротких и чест-
ных» калмыков к беспорядкам? Создал Агван Доржиев высшую богословскую школу в доме Тундутова с пристройкой 35 отдельных монашеских келий на сто пятьдесят учащихся-калмыков, еще две школы медицинских познаний заложил, а кто он такой, этот посланник Далай-ламы? Вывод директор департамента полиции делает примечательный: «Хотя учредитель упомянутых чори Доржиев — человек умный, выдержанный и необычайно корректный — ни единым поступком не обнаружил стремления пропагандировать панмонгольские идеалы в калмыцких улусах, но при сопоставлении всех обстоятельств, сопровождающих деятельность Доржиева и его влияние на народ, политическая безучастность названного лица, по мнению губернатора, представляется весьма сомнительною» (л. 62, об.).
Астраханский губернатор вел досье на этого лхарамбу, никак не оставляющего своим вниманием калмыков. Только ли о чистоте буддийского верования радел на проповедях? Как держал себя, когда Тундутов созывал в улусе сход без разрешения главного попечителя? Все усматривалось и доносилось губернатору, ни в чем предосудительном лхарамбо замечен не был. И все же вот какую характеристику дает он Доржиеву: «…если принять во внимание то значение, которым пользуется в народе каждое слово Доржиева, если сопоставить его посещения степи с событиями, вслед за тем совершавшимися, если принять во внимание показания калмыцких студентов, утверждающих, что Доржиев прямо указывал на студенчество как на наибольшую для буддизма опасность, а последнему порицал развратность и косность гелюнгов (гелюнов-монахов. — И.Л.), надо думать, что личность эта — не редкий за последнее время тип деятеля, стремящегося из общественных настроений извлечь наибольшую выгоду.
Прирожденный ум, азиатская изворотливость и подкупающая обворожительность обращения — вы-
держанного и необычайно корректного — помогает ему одинаково вести свою линию как в калмыцких кибитках, так и в департаментских канцеляриях. Расценивать Агвана Доржиева надо очень высоко, а политическую безучастность полагать под сомнением» (л. 12).
В том же 1906 году, когда в калмыцком улусе сто пятьдесят молодых лам начали изучать цанид, в Верхнеленском уезде Иркутской губернии, где вообще были лишь православные церкви, Доржиев строил для местных бурят первый буддийский храм. Из протокола суглана (собрания) бурят от 23 октября 1906 года известно, что Далай-лама назвал храм Пандэ-Гунган и прислал с Доржиевым не только лист с названием и печатью, но и священную статую Будды для нового дацана.
Это было событие в крае! Буддийский дацан, где издавна начальство было озабочено обращением бурят в православие! В официальной записке под названием «О мерах к облегчению христианской проповеди в Забайкалье» еще в 1892 году барон А.Н.Корф, бывший тогда приамурским генерал-губернатором, излагал свои соображения министру внутренних дел так: «Буряты вообще народ одаренный весьма хорошими умственными способностями, очень тщеславный, весьма добродушный, но не без хитрости. Буряты-ламаиты нравственности и честности отличной, преступления среди них случаются весьма редко; пьянство между ними весьма мало. Они вполне преданны Государю Императору, которого считают святым перерожденцем, крайне покорны властям»(134). Однако, признавал далее генерал-губернатор, несмотря на столь лестную характеристику, несмотря на то, что все были преданы и покорны, ламаизм делал в Забайкалье большие успехи, нежели православие. В православных же Иркутском и Верхнеленском уездах жившие там буряты слыли шаманистами. Чтобы их обратить в
ламаистскую веру, сюда приезжал в сентябре 1906 года вместе с ламами Агван Доржиев.
«Он, — сообщалось тут же в донесении, — посетил влиятельных инородцев Бичаханова, Александрова и других и передал им благословение Далай-ламы, обещая в то же время щедрую помощь на построение дацана и внутреннюю его обстановку и намечая две местности на выбор для устройства дацана» (л. 45). В другом донесении значилось, что, разъезжая по Иркутскому, Верхнеленскому и отчасти Балаганскому уездам, он посещал «своих влиятельных друзей, преданных ему и поддерживающих его цели о полной автономии бурят от русских». Эту идею упорно связывали с именем знаменитого лхарамбы.
Авторитет Агвана Доржиева у бурят был колоссальный. Земляк, сородич, уроженец Забайкалья, высокоученый лама, имевший «счастье представляться сам к Высочайшему двору как посланник и дипломат Далай-ламы по политическим делам Тибета». О том, что при дворе в Петербурге он был принят «с особыми почестями» и его принимал сам Государь, передавалось бурятами во всех подробностях (бывших и не бывших). «Они стали считать его как представителя всех своих интересов и защитником пред Царскою властью», — говорилось в одном из документов.
Все, шедшее от имени Доржиева, воспринималось с безграничным доверием. Под его знамена вставали здесь не только люди в желтых дэли — ламы, но и те молодые буряты, что ратовали за прогресс на бурятской земле. Просветитель по натуре, Агван Доржиев нашел замечательного соратника в деле, которое его занимало: как сделать российских степняков, темных и невежественных, в начавшемся XX веке грамотными, просвещенными?
Им стал Цыбен Жамцарано (1880—1942), будущий известный ученый, именем которого ныне гор-
дятся не только в Бурятии, но и в Монголии, и на берегах Невы в российской Академии Наук, где он в пору разгрома Института востоковедения был арестован в 1937 году.
Молодой агинец к моменту встречи с Агваном Доржиевым успел окончить гимназию в Петербурге, Иркутскую учительскую семинарию, поработать учителем в Агинской двухклассной школе. Поступив вольнослушателем в Петербургский университет, он ездил по бурятским улусам Иркутского, Верхнеленского и Балаганского уездов и собирал национальный фольклор. Записывая песни, предания, поверил и приметы, он всюду, как пошли сообщения доброхотов, «призывал к действительному национальному движению».
Сам он писал о бурятском освободительном движении в русских изданиях, пытаясь привлечь внимание общественности России к этой теме. Так, в журнале «Сибирские вопросы», в № 2 за 1906 г. он рассказывает о том, чего же хотят его сородичи: «С осени 1905 до весны 1906 г. в Петербурге побывало до 20 депутатов во главе с хамбо-ламой Иролтуевым. Сущность ходатайства заключалась в том, что все буряты Забайкальской области и Иркутской губернии единодушно отстаивают свои земли, просят уничтожить разные стеснения в религиозной и политической области, добиваются права и возможности преподавания на родном языке и письме, упразднения института крестьянских начальников и временных правил 1901 г. и восстановления самоуправления по закону 1822 г., предоставив самому населению произвести реформу согласно требованиям жизни и опыта. Кроме того, всеми депутатами возбуждалось ходатайство, чтобы от забайкальских инородцев был посылаем один «свой» депутат и от бурят Иркутской губернии — другой бурятский депутат. Из всех ходатайств удовлетворено одно, именно Забайкальским инородцам дано право по-
сылать в Государственную Думу одного инородного депутата»(135).
Живя во время летних каникул при Аларском дацане, Жамцарано сумел в 1906 году созвать там съезд бурятских учителей, на котором был основан союз «Знамя бурятского народа», ратовавший за распространение среди бурят ламаизма и нового монголо-бурятского алфавита, предложенного им и Агваном Доржиевым. Этот алфавит, который директор департемента полиции счел «первым актом к осуществлению, собственно, идеи панмонголизма», был «основан на таких фонетических данных, при наличии которых он может изображать все монгольские наречия (в том числе и бурятские. — И.Л.)(…) Авторы новоизобретенного алфавита, уже обнародованного особою книжкою в печати, — пишет далее директор департамента полиции в цитировавшемся ранее докладе, — всеми силами пропагандируют его как в Забайкальской области, так и в Иркутской губернии. На нем издано уже несколько печатных брошюр чисто буддийского содержания» (л. 55).
В делах РГИА в Петербурге сохранилось, между прочим, следующее ходатайство: «Г-ну Директору Департамента иностранных вероисповеданий. Желая печатать религиозные книги, сим имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство разрешить мне обзавестись типографией на тибетском и монгольском языках в Ацагатском дацане Забайкальской области.
Хамбо Агван Доржиев. 10 декабря 1907 г.»(136)
По поводу активности просветителей забили тревогу деятели самых разных ведомств. Архиепископ Иркутский и Верхнеленский Тихон жаловался по инстанции, что «проповедническая деятельность Жамцарано и Доржиева повела к самым нежелательным и печальным последствиям. Среди бурят началось движение в пользу объединения между собою и разъединения от русских и призыв обратиться всем
в одну прежнюю веру своих предков — буддийскую. Высочайший Манифест 17 апреля 1905 года о даровании свободы веры и возможности обратного перехода в веру своих предков был многими истолкован как непременное желание Государя Императора оставления инородцами христовой веры и легком переходе в буддийскую веру(…) Если правительство будет разрешать свободно принять буддийскую веру, то призрачная для всех сибирских инородцев идея панмонголизма может и действительно осуществиться, и тогда можно ожидать политического отделения сибирских инородцев от Государя, как теперь происходит церковное отделение» (л. 46).
По улусам покатился слух, что, согласно закону от 23 апреля 1901 г. о преобразовании административного устройства и суда для забайкальских и иркутских бурят, тех, кто перейдет в буддийскую веру, землеустройство не коснется. Но не только потому понесли буряты ходатайства «о перечислении из православия в буддизм». Оказывается, как докладывал директор департамента полиции, «в марте и апреле 1906 года сторонники Доржиева и Жамцарано ездили даже в Санкт-Петербург, где ходатайствовали пред Государем Императором о разрешении шаманистам перейти в ламаизм и строить дацаны, и, возвратившись домой, распространили среди бурят вести, что им удалось получить в столице обещания в пользу самобытности инородцев и отделения от русских. С сентября 1907 года агитация в пользу ламаизма благодаря действиям Доржиева усилилась, в чем ему деятельно помогают богатые и влиятельные инородцы(…) Отношение бурят к православной вере крайне напряженное» (л. 58).
Обвиняя во вспыхнувшем национальном движении бурят «лихолетье», то есть войну с Японией и «освободительное движение» в России, то есть революцию 1905 года, чиновник особых поручений при иркутском генерал-губернаторе А.Церерин в прост-
ранном докладе под грифом «секретно» «Современное движение среди бурят и значение буддизма (ламаизма) в этом движении» писал, что «друзья революции» окончательно сбили с толку в общем мирное, кроткое и вполне лояльное бурятское население. Ко всему сказанному необходимо прибавить еще бегство Далай-ламы из Тибета в Ургу и близость пребывания этого «живого бога» к бурятским кочевьям, что также оказало очень значительное влияние на бурятское население в смысле сильного подъема религиозного настроения, выразившегося затем в массовый переход крещеных бурят в буддизм и наклонность бурят-шаманистов к переходу в тот же буддизм (ламаизм)» (л. 67).
Утверждая, что в силу названных выше причин «движение бурят в сторону буддизма-ламаизма охватило все слои бурятского населения», чиновник особых поручений приводит различные примеры, в том числе создание бурятами-интеллигентами «Партии прогрессивных бурят Забайкалья», которую возглавили профессор Восточного института Г.Цыбиков, бывший член II Госдумы Б.Очиров, врачи и т.д. В их программе было записано, что «инородцы должны открыто и свободно исповедовать всякую религию и отправлять служение на каком угодно языке и пользоваться свободой распространения где угодно своей религии»(137).
Развернувшаяся борьба партий и группировок в этот период среди бурят — отдельная тема. Здесь же скажем, что не последнюю роль сыграл в ней и хамбо-лама сибирских бурят Ч.Иролтуев, еще недавно возглавлявший депутацию к Далай-ламе в Ургу, готовившийся принять его со свитой в Гусиноозерском дацане. Он быстро понял, к чему может привести пропаганда идей революционного 1905 года о самоопределении национальностей, населявших Россию, требование для них самоуправления и даже автономии.
«Будучи человеком весьма умным и дальновидным, хамбо-лама сразу понял важность переживаемого исторического момента и очень ловко воспользовался им в целях еще большего возвышения своего авторитета среди бурят и укрепления доверия к нему Правительства, — анализирует деятельность Ч.Иролтуева чиновник особых поручений Церерин. — Прекрасно понимая, что всякие самоуправские действия в конце концов будут наказаны, тем более что и слух о приближении карательных поездов Рейненкампфа и Меллер-Закомельского достиг уже Забайкалья, хамбо-лама прежде всего посоветовал бурятам не самоуправствовать и, чтобы успокоить бурят, стал уверять, что теперь Правительство может дать бурятам еще лучший закон, чем Положение 1822 года».
Посоветовавшись с генерал-губернатором в Хабаровске, Ч.Иролтуев во главе депутации едет к царю. В документах сообщается, что он «просил его в Царском Селе не об отмене реформы, а об облегчении при проведении реформы в жизнь» (л. 74).
Иркутские и верхнеленские буряты также делегировали в Петербург Агвана Доржиева, но он, обрисовав исторический процесс, происходивший тогда у иркутских бурят, находящихся «в тесном племенном родстве» с забайкальскими бурятами, выбравших буддизм «как вполне совершенную и родную им религию», будет просить в своей докладной записке на имя директора департамента иностранных вероисповеданий «предоставить бурятам возможность и юридически перейти в буддизм, и дать скорейшее разрешение медику-ламе свободно проживать среди иркутских бурят». От себя же лично Агван Доржиев просил директора разрешить ему «для собственной религиозной надобности» построить храм в Верхнеленском уезде на участке земли, «предоставленном ему родственниками стоимостью в 6250 рублей в Кырменском уезде» (л. 77). Однако,
сомневается чиновник особых поручений при иркутском генерал-губернаторе, втянутый в эту историю, какие там у Доржиева могут быть родственники, если исправник доложил (!), что только в феврале этого года Доржиев туда приезжал «с целью выпросить у инородцев отвод на место для постройки кумирни».
Но как бы ни использовали народники и другие партии «желтую веру» для объединения всех российских бурят, под покровом которой «наиболее успешно может созревать идея бурятского национализма», тот же чиновник особых поручений при иркутском генерал-губернаторе Церерин должен был признать, что «стремления бурятской интеллигенции, в состав которой входят и образованные ламы, например хамбо Доржиев, были направлены в те годы к тому, чтобы дацаны стали «не только учреждениями, с помощью которых мирянин может попасть в буддийский рай», а были бы очагами культуры и ламы — распространителями полезных знаний в народе. По ходатайству Агвана Доржиева было разрешено открыть типографию при Ацагатском дацане, в котором предполагалось печатать священные буддийские книги на монгольском языке, а затем и «общеполезные светские книги» и, быть может, монгольскую газету… (л. 72).
Известно, что Доржиев для первых изданий сам будет писать проповеди и даже сказки. Потом, создавая уже в Петербурге бурятское книгоиздательство «Наран», он возьмет в «компаньоны по изданию», как значится в архивных делах, таких почтенных ученых-востоковедов, как академик С.Ф.Ольденбург, А.Д.Руднев, Г.И.Рамстедт и другие. Военный губернатор Забайкальской области сообщит 27 марта 1908 года, что хоть эти имена и могут служить «ручательством за благонадежность предприятия», однако «все экземпляры брошюр до выяснения их содержания мною из продажи изъяты»(138).
Так — медленно, с понятными задержками и «проколами», Агван Доржиев с благословения и при участии Далай-ламы претворял в жизнь в российских пределах то, к чему давно призывал поэт: «Сейте разумное, доброе, вечное!»
На очереди будет возведение — опять-таки при поддержке Его Святейшества — буддийского храма в столице Российской империи. Бывая в Петербурге, Доржиев уже вел переговоры. Путь к возведению храма будет долгим, но в 1913 году состоится его освящение.
НИ ЗИМА, НИ ЛЕТО ИНТРИГАМ НЕ ПОМЕХА #
О том, что происходит за пределами Монголии, особенно в Сибири, Далай-лама был достаточно осведомлен. Россия была рядом, и связь с лхарамбой Доржиевым была исправной. Пересечь сам русскую границу он не мог, вообще поехать, куда захочет, тоже — как настоящий пленник. Внешне жизнь вокруг него текла одна, подспудно — другая.
Его Святейшество благополучно встретил в Ван-хурэ начало года Огненной Лошади (по лунному календарю — 1906). К европейскому Новому году он заблаговременно послал в Петербург Белому царю подарки с письмом, скрепленным его личной печатью. «По случаю Нового года, в качестве почтительнейшего приношения, — писал первосвященник, — прошу принять совершенно белый хадак, священную золотую книгу, литое изображение Вещего, пять кусков материи для полного цветного облачения, а также два куска материи шириной в локоть. Прошу устроить решение тибетского вопроса каким бы то ни было способом с наибольшей пользой и расположением.
Хадак и подарки посланы мною из Халхи в счастливый 25-й день 10-ой Луны в год Деревянного Змея»(139), вероятно, 25 декабря 1905 года.
Второй раз вдали от Лхасы проведет Далай-лама чтение «монлам чэнмо» — больших благопожеланий, установленных еще самим Цзонхавой. В Лхасе «монлам чэнмо» (Монлам — Праздник Большой Молитвы, начинавшийся сразу после прихода Нового года по лунному календарю. В последний день Монлама огромная процессия с большой фигурой Майдари обходила по периметру город. — И.Л.) собирал до пятидесяти и более тысяч лам. Но и здесь, в Ван-хурэ, долину вокруг хошунного монастыря заполнили съехавшиеся из разных мест верующие. Жизнь шла своим чередом.
Другая — тайная, подспудная жизнь так же не затихала. В Петербург поступали донесения, в которых сообщалось, что Далай-лама является «de facto властителем всех монгольских народностей», что «в настоящее время по всей Халхе идет молва о предстоящем отделении Халхи от Китая и присоединении ее к России», что «Япония занимается монгольским вопросом и зорко следит за всем тем, что происходит в ее пределах» (добавлено в документе: «В этом нет никакого сомнения». — И.Л.)(140).
УСИЛЕНИЕ ИНТЕРЕСА К ХАЛХА-МОНГОЛИИ ШЛО ВО ВСЕХ СФЕРАХ #
После отъезда Его Святейшества из монгольской столицы, анализировал т.с. Я.П.Шишмарев в секретной записке от 20 октября 1907 года, амбань Янь-Чжи, который «состоял прежде приставом при Далай-ламе, сошелся с ургинским хутухтой и по его ходатайству назначен Ургинским правителем и управляет почти единолично», поскольку второй губернатор, с монгольской стороны, «бейсе Пунцук Цэрэн, родственник богдоханскому дому по женской линии, очень скромный, довольно молодой, мало развитый, в делах и управлении не имеет ни
голоса, ни значения»(141). Становится заметен поощряемый амбанем наплыв китайцев в Ургу. Две трети всей торговли в стране и так держали китайцы, вся страна была наводнена их товарами. Старый российский генеральный консул в Монголии Я.П.Шишмарев, объезжавший страну, всюду видел «энергическую активность», с которой здесь укреплялся Пекин.
Во время русско-японской войны и после нее под видом китайских торговцев по Монголии стали сновать японцы. Во Внутренней Монголии они в это время начали энергично вывозить шерсть для изготовления военного обмундирования, что оказалось выгоднее, чем переправлять ее из Австралии. В сводке по этой части Монголии, составленной полковником Болховитиновым 12 сентября 1906 года, кроме того, сообщалось, что японцы ввозят туда чай, специально изготовленный для монголов, — плиточный, традиционный, но «значительный предмет сбыта за последнее время составила собою для японцев поставка в Монголию оружия», требовавшего далее, естественно, японских патронов.
В целях же духовного воздействия японцы, сообщалось в сводке полковника, «издают газеты на китайском и монгольском языках, что особенно важно в настоящий момент — для пробуждения всего Дальнего Востока вообще, в частности Монголии. Монгольские книги, богослужебные и догматические, молитвенники японские буддисты (другая секта), переработав, распространяют по стране»(142).
Особенно зорко следили в Пекине, Токио, Харбине, Петербурге, Урге, как развиваются события в том северо-монгольском хошуне близ русской границы, где, перезимовав, собирался в обратную дорогу Великий Беглец. Некогда скромный местный телеграф стал горящей линией, то и дело передающей шифровки. В делах того департамента МИДа, что занимался Халха-Монголией, все чаще появля-
ются пометки, сколько туда отпущено «на секретные расходы». Обратим внимание, как обставлено сообщение начальнику Генерального штаба о прибытии пекинской депутации к Далай-ламе, перебравшемуся тогда уже в Заин-хурэ: «Секретно. Частным образом снята копия донесения из Заин-хурэ от 10.VI Добданова, отправленного хамбо Доржиевым из Петербурга Далай-ламе»(143). Частным образом, то есть неофициально, незаконно.
Теперь, когда отъезд Его Святейшества из Халхи становился все реальнее, нужно было убирать российских подданных из его ближайшего окружения. То, что, скажем, Н.Дылыков официально переводил встречи паломников и гостей из России в Халха-Монголии неподалеку от русско-монгольской границы, это понятно. Но что ему официально делать в Гумбуме, куда решил ехать Великий Беглец? Агван Доржиев от имени Далай-ламы просил разрешить ему сопровождать свиту хоть простым паломником, оговаривая, что «расходы на его содержание незначительны».
Однако посланник в Пекине Д.Д.Покотилов, не желая прямо отказывать первосвященнику, портить отношения, настойчиво рекомендует устроить так, чтобы Дылыков уехал в свое Забайкалье по собственному почину и по личным делам. Если последует ходатайство Далай-ламы о замещении его другим лицом, доверительно информирует он, «мы всегда можем сослаться на отсутствие подходящих кандидатов» (л. 27). Эта рекомендация в ургинское консульство была послана 24 июня, а уже 30-го Поко- тилов докладывал в МИД, что, по сообщению Люба из Урги, Дылыков выезжает в Забайкалье «для устройства личных дел», однако намерен догнать первосвященника как простой паломник в Гумбуме. Таким образом, представился удобный случай, как пишет посланник, «освободить его от обязанностей при Далай-ламе».
Конечно, жалко было ревностно служившего агента, но Дылыков сам «засветился», его стала подозревать, как сообщается в МИДовских документах, «партия среди приближенных Далай-ламы, на которую опираются китайцы». И уже уедет за пределы Монголии Его Святейшество, а А.Доржиев все еще будет пытаться переправить Дылыкова к нему. В письме на имя министра иностранных дел с пометой «2 декабря 1906 г. Санкт-Петербург» он пишет: «Находившийся при Далай-ламе в Монголии в течение 1 1/2 года бывший инородческий старшина Намдык Дылыков сообщает мне, что он на этих днях прибудет в Ургу и поедет далее в Гумбум к Его Святейшеству, если на это не будет препятствий со стороны Ургинского консула», и добавляет, что об этом не раз просил сам Далай-лама. И далее: «Не откажите разрешить поездку названного Дылыкова с чисто паломническим характером, заменив вместе с тем предполагавшегося к отправке в Гумбум бывшего чиновника МИДа Бада Рабданова, ибо последний не сможет собраться столь спешно, чтобы успокоить Далай-ламу в возможно скором времени.
Имею честь быть всепокорнейшим слугой Вашего Высокопревосходительства — старший цанит-хамбо, состоящий при Далай-ламе, Агван Доржиев»(144).
О прошении Агвана Доржиева информировали посланника в Пекине, и вот что ответил Покотилов в очередной секретной телеграмме: «Управляющий конвоем в Урге телеграфирует, что Дылыков вследствие невозможности соблюдать роль паломника в свите Далай-ламы и придать своей поездке совершенно частный характер, а также ввиду неизбежных подозрений и доносов со стороны враждебной ему партии среди приближенных первосвященника уклоняется от поездки в Гумбум под видом простого паломника, о чем и просит сообщить Доржиеву».
Ему сообщили, и Доржиев 9 декабря 1906 года просит МИД запросить по телеграфу через консуль-
ство в Урге, не может ли г. Галсанов «совершенно частным образом отправиться с поручением от меня к Далай-ламе. В случае отказа в Гумбум отправится мой переводчик Дабданов. Хамбо Агван Доржиев».
Чем закончился этот лихорадочный подбор кандидата в переводчики первосвященнику? Еще две секретных телеграммы — и все станет ясно. Покотилов из Пекина сообщает в МИД, что Галсанов в Урге интересуется, «кто и в каком размере обеспечит ему расходы по путешествию и пребыванию при Далай-ламе, т.к. имея в виду прецеденты с Дылыковым, он желал бы избежать материальной зависисмости от тибетцев».
МИД из Петербурга Покотилову в Пекин: «Дабданов, переводчик при Доржиеве, не имеет никакой официальной роли и может ехать с Далай-ламой. За невозможностью сохранить Рабданова на службе МИД прошу озаботиться, чтобы к 1 января (1907 г. — И.Л.) он подал в отставку». Дело же было в том, что всю эту круговерть с фамилиями российских подданных-бурят предваряла секретная телеграмма шифром Покотилову в Пекин от 18 сентября 1906 года, полученная им в тот же день. В ней сообщалось, в частности, что «неоходимо устранить всякие поводы к подозрению в том, что мы поддерживаем какие-то тайные сношения с Далай-ламой. С этой точки зрения нельзя не отнестись отрицательно и к сообщенному вами в телеграмме за № 652 ходатайству Первосвященника об оставлении в его распоряжении на тибетской службе Бадмажапова, Бимбаева, Дабданова и Галсанова. Данный Вами по этому поводу уклончивый ответ едва ли может оградить нас от возможных случайностей, и я просил бы Вас не отказать в принятии необходимых мер к тому, чтобы положить предел отношениям названных бурят и Далай-ламы».
Через пять дней посланник отчитался о выполнении приказа: находящемуся в Пекине больному
Бадмажапову, как выздоровеет, он объявит «о необходимости прекращения сношений с Далай-ламой». Другим же ставшим ненужными бурятам это распоряжение лучше сделать через военного губернатора Забайкальской области, поскольку Бимбаев служит в Кяхтинском пограничном комиссариате, а Галсанов и Дабданов, по справкам, находятся в пределах своего родного Верхнеудинского уезда. Кроме того, сам Покотилов обещал «уклоняться от свиданий с разными тибетскими посланцами Первосвященника, периодически приезжающими в Пекин и до сего времени по поручению Далай-ламы неизменно ко мне являвшимися», такие же категорические инструкции «преподаны им в Ургу Кузминскому».
Так были отстранены поодиночке все буряты — «агенты Далай-ламы». Они соберутся все вместе в середине октября того же 1906 года в Верхнеудинске (теперь Улан-Удэ), прибудут также лхарамбо Доржиев и глава забайкальских бурят Иролтуев. Совет решит командировать к Далай-ламе бурята Тогмитова из Хоринского ведомства, а переводчик погранкомиссара Бимбаев возьмется помочь ему проехать от Кяхты до Ван-хурэ, где уже Хандо-ван, человек, преданный Его Святейшеству, поможет посланцу-буряту добраться к нему до холодов…
Об этой встрече своевременно информировал Петербург посланник из Пекина, узнавший из двух независимых источников, что на тайном совете агентов Далай-ламы в Верхнеудинске приняли участие и Доржиев, и Дылыков, и Бимбаев. «После совета, — доносил Покотилов, — Доржиев уехал в Петербург добиваться более активной политики России в отношении тибетских дел. В случае отказа в МИДе он намерен обратиться к другим ведомствам, начиная с военного. Решено также учредить в Монголии торговые дома с целью связать через бурят Тибет и Монголию с Россией» (л. 23).
Действительно, Агван Доржиев, прибыв в Петербург, подал 18 ноября 1906 года прошение министру иностранных дел с новой комбинацией из агентов. «Вернувшись на днях из Пекина в Забайкалье, — писал Доржиев, — негласный агент Далай-ламы надворный советник Бадмажапов сообщает мне, что он отозван оттуда по предложению Императорского Российского Посланника в Пекине ввиду прекращения переговоров между Россией и Тибетом и что в Пекине из представителей Далай-ламы никто не остался.
Но ввиду того, что подобное обстоятельство произведет на Далай-ламу чрезвычайно неприятное впечатление, смущая его и в отношении других агентов, для немедленного успокоения Его Святейшества я считал бы необходимым ныне же командировать от себя к Его Святейшеству особого человека и считал бы для этого подходящим лицом состоящего ныне чиновником МИД Богда Рабданова (которого уже попросили уйти в отставку! — И.Л.). Как человек, искренно преданный Далай-ламе, мог быть очень полезным Его Святейшеству, и при нем в настоящее время нет такого человека, который в случае надобности сообщал бы разные сведения в Ургу или Пекин. Господин Рабданов поехал бы совершенно частным образом и находился бы при Его Святейшестве как паломник.
Кроме того, я считал бы настоятельно желательным пребывание в Урге бурята Жигмита Галсанова, оставленного Его Святейшеством в качестве частного своего агента, а потому все сообщения из Гумбума должны были поступать именно через Галсанова.
Старший цанит-хамбо, стоящий при Далай-ламе Агван Доржиев» (л. 30).
С редкостным долготерпением, которое испытывали российские дипломаты, служил Агван Доржиев Далай-ламе, прилагая все усилия к тому, чтобы облегчить его участь в добровольном изгнании.
Далай-лама уйдет из пределов Монголии, но, видно, плохо и тоскливо будет ему без поддержки «агентов», бравших массу всяких его дел на себя, если и через год, в августе 1907 года, исполнявший обязанности российского консула в Улясутае В.В.Долбежев будет доносить посланнику в Пекин, что среди населения Западной Монголии распространился слух о том, что Его Святейшество предполагает вернуться в Монголию и «пробыть некоторое время в Сайн-ноен-аймаке». И уже в конце зимы, 19 февраля 1908 года, из Улясутая в Пекин пойдет секретная депеша: «По собранным достоверным сведениям, в непродолжительном времени в Сайн-ноен-аймаке Западной Монголии и затем в самый Улясутай прибудет от Далай-ламы один из больших тибетских лам, которого сопровождает свита около тридцати человек.
Вышеназванный лама прибудет в Улясутай по большим казенным монгольским станциям и остановится в юртах, приготовляемых по распоряжению Улясутайского Цзянь-Цзюня, который приезду этого ламы не особенно сочувствует, отчасти, может быть, и потому, что никому в Улясутае пока неизвестно, с какой именно целью тибетский лама едет в Улясутай…» (л. 63).
ДАЛАЙ-ЛАМА ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ ПОСЕЩАЕТ СВЯТЫЕ МЕСТА МОНГОЛОВ #
Но вернемся в Ван-хурэ, где первосвященник еще только готовился к отъезду из Монголии. Прибывшие из Пекина с подарками от богдохана и вдовствующей императрицы два китайских князя привезли ему письмо, написанное 9 апреля 1906 года. В нем богдохан сообщал, что «ныне особо командируются сановники двора нашего Боди-су и Да-шоу с поручением узнать на месте о желаниях
Первосвященника и о затруднениях, могущих встретиться при следовании его обратно в Лхасу. Посланные обязаны устранить все неудобства и сообразно с условиями местностей устроить места для остановок и жилья»(145).
Перевод письма сохранился в деле АВПР с донесением консула В.Ф.Люба о том, что эти китайские сановники «провели настоящую ревизию Халхи». Между прочим, как следует из документов, посланники богдохана прибыли в сопровождении «военного эскорта из тридцати солдат под начальством двух офицеров, одетых по-японски и с такими же винтовками».
Не доверяя китайцам, Далай-лама снова поднял вопрос о русском конвое до границы. Спешно собираясь в долгое путешествие, он не забыл подготовить ответную миссию с подарками в Пекин…
Пытаясь расставить своих людей, сообщаясь все время с Доржиевым, Далай-лама по его совету назначил агентом в Пекин Гомбо Бадмажапова, в Ургу — Жигмита Галсанова, но, как мы узнаем из МИДовских документов, и эти, и другие кандидатуры преданных бурят были отклонены. Лишь прибывший из Петербурга со столичными подарками от Доржиева переводчик Дабданов сообщил, что ему велено остаться при Его Святейшестве и ехать с ним к Сайн-ноен-хану, то есть в сторону монгольской границы.
Но сначала, прежде чем покинуть Халху, Далай-лама решил посетить святые места монголов. С большой свитой отправился он в Заин-хурэ, одно из самых почитаемых мест ламаистов, где обитал хубилган знаменитого «Истолкователя веры» Зая-пандита-хутухты (1599-1662), создателя «ясного письма». Профессор А.М.Позднеев писал о нем в конце XIX века так: «Родившийся в чжунгарском поколении Торго- утов в 1599 году, прекрасно изучивший буддизм в Тибете, прошедший с широковещательной пропове-
дью его по Хуху-нуру, Чжунгарии и северной Халхе и, наконец, оставивший по себе, несомненно, вечную память как изобретатель чжунгарской, или калмыцкой, письменности. Составив новый, так называемый «ясный» (тодорхой) алфавит, он вслед за сим положил основание и особой калмыцкой литературе, издав массу главным образом переводных с тибетского и санскритского сочинений. Эта, несомненно, мировая личность дала свое имя и всем последующим хубилганам Цзаин-гэгэна»(146).
Посетив Заин-хурэ в 1892 году, Позднеев так описывает его в своем известном изданном дневнике: «(…) сразу бросается в глаза стремление основателя этого монастыря Лобсан-принлая пересадить на халхаскую почву Тибет. Монастырь располагается по склону и у подножья горы Булугун-ула и со всех сторон окружен ручьями, стекающими с прилежащих гор. Местные ламы говорили мне, что расположение хуреньских кумирень весьма напоминает здесь собою Будалу и Хлассу (Поталу и Лхасу. — И.Л.) (,..)Архитектура всех главнейших кумирень его строго тибетского стиля, и, построенные в два и три этажа, они во многом напоминают собою, особливо издали, ровные постройки европейских двухэтажных зданий»(147).
Судя по описанию каждого из храмов, сделанному профессором-путешественником, лишь главнейшие из них были «строго тибетского стиля», в большинстве же уже смешанного с китайским. Среди этих богатых храмов, занимавших глубокую лощину горы Булган, высился желтый дворец Заин-гэгэна. Интересно, что побывавшие там в 1910 году члены Московской торговой экспедиции сообщают, что в монастыре живет более трех тысяч монахов, и описывают последнее воплощение Заин-гэгэна как «6-летнего бойкого, красивого мальчика, так внимательно и долго смотревшего на невиданных еще русских путешественников»(148).
Далай-лама проведет здесь в желтом дворце три недели. И какой только народ не перебывает за это время в Заин-хурэ, начиная с прибывших пекинских сановников, с их конвоем, обряженным в японское обмундирование, никогда не виданное местным населением. Весь край перебывал на службах Его Святейшества, получить его благословение приезжали из кочевий семьями, сюда даже привезли маленького хутухту Сайн-ноеновскаго аймака, над которым Далай-лама в самом почитаемом храме совершил обряд посвящения.
Далай-лама покинул Заин-хурэ 5 июля 1906 года. И, как сообщал в отчете генеральному консулу в Ургу командированный туда Кузминский, «на прощанье там в честь Далай-ламы хошуны организовали торжественный Цам и Надом, Первосвященнику во время торжеств было принесено в дар много великолепных иноходцев для предстоящего путешествия»(149).
Когда через четыре года участники уже не раз упомянутой Московской торговой экспедиции также увидят монгольский Цам (правда, в Урге), они забудут расчеты, цифры, которыми, естественно, наполнен их отчет, и начнут выражаться восторженно и возвышенно: «Посмотреть Цам значит посмотреть жизнь всего монгольского народа, сконцентрированную в фокусе и им отраженную…» Увидев «под протяжные звуки саженных труб и гул барабанов» красочное шествие персонажей мистерии в огромных, искусно сделанных масках, московские финансисты записали: «Картина Цама представляется поистине е феерической, ибо по своей колоритности, сочности и разнообразию красок, оригинальности и живости движения народных масс этот праздник степняков заключает в себе нечто сказочное»(150).
Далай-лама спешил добраться в Лхасу до холодов, до ноября. Об этом докладывал консул Люба МИДу: он пробудет у Сайн-ноена не больше месяца, туда из Урги уже переправляется его багаж. Куз-
минскому было поручено отвезти Далай-ламе письмо «с советом повременить возвращаться в Лхасу».
Листая сегодня дела АВПР, диву даешься, сколько самых разных людей из разных ведомств занимались судьбой Великого Беглеца из Лхасы. Вот письмо из Лондона посла графа А.К.Бенкендорфа от 13/26 июня 1906 года, доверительно советовавшего министру иностранных дел: «Было бы крайне полезным и необходимым приложить все старания к тому, чтобы отклонить Далай-ламу от поездки в Тибет и уговорить его поселиться где-либо в Монголии(…) Согласен, что тибетский вопрос является пробным камнем, который даст возможность обнаружить искренность наших и английских намерений, и что нам следует широко взглянуть на важный вопрос о сближении с Англией»(151).
На фоне этих дипломатических комбинаций с фигурой «короля» по-особому ощущаешь праздник хошунов, устроенный в честь Его Святейшества в это время, который нетрудно представить и по сухому краткому отчету консульского работника Кузминского.
По пути в ставку Ноен-хана из Заин-хурэ Далай-лама побывал также в Эрдэни-цзу, где был основан первый буддийский монастырь в Халха-Монголии. В известной летописи «Эрдэнийн эрихэ» говорится, что Абатай-хан воздвиг монастырь через восемь лет после встречи в 1577 году с III Далай-ламой, который дал ему наставления в буддийской вере, в том месте, где жил Угэдэй-хан (то есть на месте всемирно известной столицы Монгольской империи Каракорум, по-монгольски — Харахорин. — И.Л.). «Здесь почти всякий столб и холмик, всякая кумирня и всякий бурхан напоминают о каком-нибудь лице, имеют за собой рассказ о каком-нибудь событии, близком душе каждого халхаса, — замечает проф. Позднеев. — Вот почему простое воспоминание об Эрдэни-цзу поднимает в душе каждого монгола чувство любви к родине, порождает у него це-
лый ряд благоговейных воспоминаний о старине и наконец заставляет его в трепетном восторге преклонять колена перед этой святыней»(152).
Посещение Далай-ламой национальной святыни монголов было полно большого смысла. Он уважал историю народа, давшего ему приют, он открывал новую страницу отношений между народами, исповедующими ламаизм. После разгрома церкви в Монгольской Народной Республике в 1930-х годах, в пустынном, обветшавшем Эрдэни-цзу в 1968 году сторож показал нам скромное монастырское здание, где в 1906 году останавливался Его Святейшество.
И вот наконец ставка одного из четырех ханов Халхи — Сайн-ноена, ставшего, между прочим, после провозглашения независимости в 1911 году председателем Совета министров Автономной Монголии. Умный человек, отличавшийся среди монгольской знати высокими нравственными качествами, он отчетливо понимал значение визита к нему буддийского первосвященника, начавшегося 8 июля 1906 года. Не в пример богдо-гэгэну, он продемонстрировал, что такое халхаское гостеприимство, тем более в отношении высочайшей особы.
«Въезд Далай-ламы в ставку князя был также обставлен особой торжественностью, — пишет в отчете бывший там Кузминский. — Встреченный за несколько верст от ставки князем, его приближенными ламами и светским населением Сайн-ноен-хан куреня, числом свыше 2000 человек, Далай-лама был ввезен населением во дворец князя на особой желтой колеснице. Князь уступил для него свой дворец, а сам поселился в соседней юрте, служившей раньше местоприбыванием его свиты(…) Почти все удельные князья Сайн-ноен-аймака сочли своим долгом приветствовать духовного владыку в столице ханства(…) До самой ставки хана сопровождали первосвященника и духовный управитель шанзотба Заин-хурэ с главными ламами Заин-хита»(153).
Здесь, в ставке Сайн-ноен-хана Намнансурэна Его Святейшество попрощается с монголами и тронется караваном к границе.
Как описывает Чарльз Белл по китайским источникам, все официальные лица, в том числе губернатор пограничного города Синина, вышли за черту этого города, чтобы встретить Великого Беглеца.
Далай-лама ехал в сопровождении пятидесяти тибетских всадников, одни из них держали флаги, другие винтовки. Всего же с ним было еще около четырехсот человек и пятьсот верблюдов с поклажей. «Надежды на помощь России были похоронены», — заключает Ч.Белл(154).
СВИДАНИЕ В УТАЙ-ШАНЕ #
В который раз убеждаюсь, что, когда что-то воскрешаешь из прошлого, только начни «копать», материал пойдет-потянет за собой, вовлекая в воронку темы самых неожиданных персонажей. Представьте, выяснилось, что к Далай-ламе, жившему в монастыре Утай-шань, спрятанному в горах на южной границе гобийской пустыни, ездил К.Г.Маннергейм и написал об этой встрече!
Впервые об Утай-шане я услышала в Улан-Баторе от народного художника Монголии Л.Гавы. Это было воспоминание его детства 1920-х годов — как караван гобийских паломников трудно, медленно продвигался к почитаемому монастырю, и на тропе среди скал корзину, навьюченную на верблюда, в которой сидел мальчик, занесло над пропастью… Но он не пропал тогда, а на всю жизнь запомнил, как на перевале впервые в жизни увидел настоящий снег, как прутом нарисовал на нем очертания показавшихся монастырских зданий и получил подзатыльник от ведущего богомольцев ламы.
Монастырь, обитель Манджушри, окруженный пятью вершинами Утай-шаня, что в 4-5 днях езды от Пекина, в провинции Шаньси, высоко чтили во всех кочевьях Монгольской Гоби, побывать в нем раз значило получить святое благословение на всю жизнь. И у Гавы она будет насыщена творчеством и признанием своего народа.
В Утай-шане поселится после Монголии Далай-лама, сюда к нему в январе 1908 года доберется Агван Доржиев и увезет в Петербург от него письмо российскому правительству, в котором, кстати, будет среди других и просьба о постройке буддийской молельни в столице России.
Сюда летом того же года приедет к Его Святейшеству боевой российский офицер полковник Маннергейм. И этот факт требует сегодня уже пояснения.
Карл Густав Эмиль Маннергейм (1876-1951), швед по происхождению, оставшийся в советской истории как автор могучей заградительной «линии Маннергейма» перед «зимней войной» 1939-40 годов, — ощерившиеся надолбы ее и по сей день встречаются на Карельском перешейке, — в годы Второй мировой войны был маршалом, главнокомандующим финской армией, воевавшей против Советского Союза. В молодости же он был боевым российским офицером. Из четырех войн, в которых он принимал участие, в двух он защищал флаг России: в русско-японскую и Первую мировую… Окончив Николаевское кавалерийское училище в Петербурге в 1889 году, он женился на дочери генерала царской свиты Арапова. На снимке, сделанном во время коронации Николая II в Москве (1896 г.), видно, что возглавлял торжественную процессию верхом на коне Маннергейм. Вернувшись с русско-японской войны полковником, он получил в Петербурге от начальника Генерального штаба секретное задание. За два года на лошадях с казаками он должен был пройти более трех тысяч километров от Са-
марканда через Западный Китай до Пекина. Как и П.К.Козлов, К.Г.Маннергейм должен был, собирая военно-стратегический материал, записывать географические, этнографические и другие сведения о встреченных в маршрутах краях и их обитателях. Как обобщит в наши дни Х.Вайну в статье «Многоликий Маннергейм» («Новая и новейшая история», 1997, № 5), «полковник Маннергейм по инструкции Генштаба должен был уточнить, насколько можно рассчитывать на поддержку местного населения в случае вторжения русских войск во Внутреннюю Монголию» (с. 144). Выехав из Петербурга в конце июня 1906 года, он вернулся туда в 1908 году, дойдя до Пекина, успев оттуда съездить в Японию, с солдатами которой он воевал целых три года в Маньчжурии. Докладывая Государю России об итогах путешествия, передав соответствующим инстанциям добытые разведывательные сведения, он вручил царю белый хадак от Далай-ламы из Синьцзяна…
Его путевой дневник, в отличие от дневников Пржевальского, Роборовского, Козлова и других офицеров Генерального штаба России, не был издан на русском языке никогда* по вполне понятной причине: Маннергейм станет заклятым врагом народа, которому служил верой и правдой полжизни. Записки путешественника 1906-1908 годов выйдут на английском языке в Хельсинки в 1940 году. И поскольку это издание станет редкостью, приведем целиком из него отрывок, посвященный свиданию российского полковника Маннергейма с Далай-ламой, состоявшемуся 25 июня 1908 года в монастыре Утай-шань(155).
Он как бы продолжает те описания встреч с Его Святейшеством, о которых мы читали в монгольских дневниках; теперь эта встреча происходила на китайской земле, вернее, в горах. Путешественник увидел монастырь Утай-шань, по его выражению «святая святых Монголии», 23 июня 1908 года. В своем
* См. примечание 155.
«Предварительном отчете о поездке, предпринятой по Высочайшему повелению через Китайский Туркестан и северные провинции Китая в Пекин в 1906-7 и 8 гг. полк, барона Маннергейма», представленном Генштабу, он не удержался от такого восторженного описания знаменитого монастыря: «Живописно расположенная на небольшом холме, окруженном горами, группа кумирень, золоченых каланчей и белых «субурган»-башен, представляла чудную картину со своими золотисто-желтыми и бирюзовыми черепичными крышами, которые сверкали на солнце среди окружающей зелени» (Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. Вып. LXXXI, изд. Главного Управления Генерального штаба. СПб., 1909. С. 69).
Полковник Маннергейм был рад, что по дороге купил у китайца пальто, поскольку стояла холодная дождливая погода. Между тем в первом же небольшом храме, приютившемся у скалы, увидел, как люди молят о дожде Лунг-ванга, в честь которого и был сооружен этот храм Ченг-лянг-гу, узнал, что Далай-лама на пути в Утай-шань также сразу направился с молитвой сюда. Краткость пребывания в Утай-шане не позволила Маннергейму записать те многие легенды, что были связаны со здешними горами, реками, древними храмами. Он пометил только в дневнике, что существует история о бывшем святом ламе, который, приняв облик дракона, стал богом дождя Лунг-вангом. Будучи покровителем края, он редко отказывает просящим о дожде и особенно благосклонен к молитвам жителей 36 окрестных деревень…
Поднимаясь по каменным ступеням к монастырю, Маннергейм заметил, что за ним идет и чиновник Вэнг, с которым он разговаривал внизу. Тот говорил на ломаном английском языке, сказал, что возвращается из Утай-шаня после визита туда американского посла, и предложил путешественнику свои услуги в качестве переводчика. И хотя Ман-
нергейм предупредил, что у него нет особого намерения добиваться аудиенции у Далай-ламы, Вэнг спешил за ним.
Поднявшись в сопровождении полицейского наверх, Маннергейм увидел за площадью «красивые крыши нынешнего пристанища, чтобы не сказать, тюрьмы главного буддийского священника». Если лестницу у подножия охраняли китайцы, то вход во двор монастыря — два тибетца в тюрбанах и с винтовками, вход в покои Далай-ламы также преграждали два стражника-тибетца. Вэнг же сказал, что китайские власти хорошо охраняют Далай-ламу, на подступах к монастырю расположен кордон солдат и, «если он захочет выехать без разрешения властей, он будет остановлен, если понадобится, с помощью военной силы» (с. 689). «Если и есть наблюдение, — пишет далее Маннергейм в дневнике, — то скрытое. За время путешествия я вообще не встречал солдат, за исключением тех, что стояли на лестнице…»
Внешний вид Утай-шаня, сообщает путешественник, отличается от Наврана, он полностью китайский, внутри же храмов — смесь китайского и тибетского стилей. Описывая убранство храмов, Маннергейм довольно подробно останавливается на службе, на которую попал в первый же вечер. Служил китаец-лама в желтом одеянии и черном головном уборе. По обе стороны алтаря сидели десять музыкантов с инструментами, напоминавшими деревянные шары (полые, с отверстиями в виде ужасного рта, красные с позолотой), были также три маленьких цимбала, кларнеты и особый инструмент, состоящий из набора длинных трубок разной длины. Очень монотонная музыка не была противной, как чаще у китайцев. На расстоянии эти меланхолические звуки казались хором женских и детских голосов. Когда он слушал их вечерами на веранде, они создавали определенное настроение, признает Маннергейм и продолжает описывать, что видел на
службе в храме: он был полон молящимися монголами, тангутами и бурятами. Лысые монголки, украшенные серебряными брошами и кораллами, тангуты с одним обнаженным плечом — все воздевали вверх руки, спины их были согнуты годами и невзгодами, все повторяло ритм меланхолической музыки. Внезапно она прекратилась, и лама стал читать молитву. Воздев руки, молящиеся опустились на пол, касаясь его лбами. Пол был отполирован молящимися. Ступени перед храмом также были заполнены людьми, странной смесью китайцев и пришлых людей. Целостного впечатления, как в Тибете или Монголии, здесь не было.
Перед каждым храмом был обширный двор, где паломники могли найти прекрасное жилье и даже еду. Смотрители храмов варили чай с маслом, что приносило им небольшой доход. Около дюжины прибывших по железной дороге бурят обосновались в том же монастыре, что и Маннергейм. Сняв монгольское платье, они обрядились в костюмы, шляпы, ботинки, как замечает автор дневника, «производя ужасное впечатление». Знанием географии, хорошей памятью, вообще ясной головой удивил путешественника старый казак Бадмаев, заходивший к нему беседовать. В Утай-шане буряты чувствовали себя, как в Забайкалье, ли называли верстами, доллары и центы — рублями и копейками, получая при обмене рублей на доллары больше, считали это чистой выгодой…
Покои Далай-ламы со свитой около трехсот человек находились особняком в нескольких двухэтажных зданиях с галереями вдоль комнат второго этажа (и у каждого здания свой двор). Самое интересное, что вскоре по приезде Маннергейм увидел Его Святейшество. Он ожидал ламу в главном дворе, когда вдруг мимо провели оседланных лошадей и по толпе прошел шопот. В сопровождении двух тибетцев, делавших путешественнику угрожающие знаки, чтобы
не фотографировал, появился Далай-лама, закутанный с ног до головы в золотисто-желтые одежды. Удивившись, что во дворе иностранец, он приостановился. И Маннергейм пожалел, что не сфотографировал его, несмотря на запрет. Среди тибетцев, сопровождавших Далай-ламу, он узнал князя, которого фотографировал при переходе через Си-ань-фу.
Аудиенцию первосвященник дал Маннергейму 25 июня 1908 года, и вот что тот записал «на свежую память»:
«… В два часа дня прибежал тибетец и с помощью жестов показал, что меня ожидает очень высокий человек. Пока я брился, одевался, прибежал, запыхавшись, другой, выражая нетерпение, — то ли свое, то ли хозяина. Мой друг принц, обмахивая себя от возбуждения веером, удивлялся, что я заставляю Его Святейшество ждать.
…На вершине стоял почетный караул из взвода китайских солдат под командой офицера. Представитель Янг-Ва-ту в полном параде едва скрыл возмущение, узнав, что будут допущены лишь две персоны: я и переводчик, — и тщетно пытался силой пройти за мною…
Далай-лама сидел в позолоченном кресле, похожем на трон, помещенный на возвышении, покрытом коврами, у задней стены маленькой комнаты, вход в которую был сбоку. Под ногами у него была широкая подставка грубой резьбы. Справа стоял сундучок, ярко позолоченный (из металла или дерева?), украшенный геральдическими фигурами с распахнутыми пастями и лапами с острыми когтями. Две стены комнаты были украшены яркими картинами — «роликами» (тханки. — И.Л.). По обеим сторонам трона ниже постамента стояли два пожилых невооруженных тибетца с седоватыми бородами и волосами, одетые в коричнево-желтые одежды. На них были круглые китайские церемониальные шапочки желтого цвета.
Переводчиком с китайского на тибетский был старый лама Lo sah ten si (Ло-са-тен-си), с которым я общался накануне, глава монастыря Ре kung su San-ta-su, который находился в 20 ли от Лхасы и около 4000 ли от Гумбума, где числилась тысяча лам. Он был в желтом, на голове была тоже разновидность желтой китайской ламской шапки. Когда он переводил мои слова, то говорил почти шепотом, не поднимая глаз на Далай-ламу и низко кланяясь.
А Далай-лама был одет в желтую одежду со светло-синими полосами на рукавах и задрапирован в традиционную ламскую тогу красного цвета. Обувь — китайского типа, желтая, со светло-синей полосой. Он был без головного убора.
Далай-лама ответил на мой глубокий поклон кивком головы. После получения моего светло-голубого хадака, презентовав такой же милый свой, он начал разговор, спрашивая, откуда я, из какой страны, сколько мне лет, каким путем ехал. После короткой паузы спросил, раза два нервно дернувшись всем телом, инструктировал ли меня Его Величество связаться с ним, что-то передать и ждал ответа с явным интересом.
Однако я ответил, что у меня не было возможности дождаться Его Величества, и я уехал. После нескольких общих вопросов он вернулся к разговору о России, спросил, не знаком ли я с человеком, который привез ему подарки от Его Величества Императора в Такулан.
Он сказал, что знал и высоко ценил российского посла в Пекине «Пу» (Д.Д.Покотилова. — И.Л.). Я ответил, что «Пу» скончался.
— Уже знаю это и что Коростовец назначен его преемником.
Далай-лама проявил очевидный интерес, спросив, как долго идет письмо до Пекина. Он передавал привет Коростовцу и просил упомянуть, что я был принят в Утай-шане.
Затем был внесен красивый кусок белого шелка с вытканными на нем тибетскими буквами, и он вручил его мне с требованием передать Его Величеству по возвращении в Россию. Когда я спросил, должен ли я передать что-то на словах, он стал выяснять мой статус. Когда переводчик объяснил, что я барон и что отбываю завтра, он попросил остаться еще на день. «Возможно, завтра утром он о чем-нибудь меня и попросит», — как мне было переведено.
Далай-лама сказал, что так же комфортно чувствовал себя в Гумбуме и Ю-тай-шане, как и в Северной Монголии. Но его сердце находится в Тибете. Много тибетцев приезжает, просит вернуться, что он, возможно, и сделает. Он еще не решил, ехать ли ему в Пекин.
Я сказал, что симпатии русских людей на его стороне в связи с тем, что он вынужден был покинуть свою родину. Россия в тот период имела серьезные неприятности, но теперь после энергичных усилий российская армия сильна как никогда. Симпатии к Далай-ламе со временем не ослабли. И что бы с ним ни случилось, где бы он ни находился, Далай-лама может быть уверен, что русские всех слоев общества следят с интересом за его шагами. Он слушал мои вежливые речи с нескрываемым удовлетворением.
Затем я должен был объяснить, как работает револьвер Браунинг, приготовленный ему для подарка. Далай-лама смеялся, показывая зубы, когда я демонстрировал, как быстро может револьвер перезаряжаться свежими патронами. Я извинился, что не могу преподнести лучшего подарка. Но после двух лет путешествия довольно сложно что-либо иметь при себе кроме оружия. Да и времена такие, что револьвер может быть порой более полезен даже для такой святой особы, как он, нежели молитвенное колесо…
Он выглядел вполне удовлетворенным, но не разрешил себя сфотографировать. Сказал, что его не-
однократно просили об этом, но он всегда отказывал. В следующий раз, однако, я смог бы это сделать, поскольку теперь он будет воспринимать меня как своего хорошего знакомого.
На выходе меня сразу перехватил Вэнг, чтобы узнать, о чем это так долго мы говорили с Далай-ламой. Конечно, я ему все рассказал в деталях!» Полковник, не называя его имени, отметил в «Предварительном отчете», что во время пребывания в Утай-шане он «находился под особым наблюдением чиновника из Ян-у-цзю в Тай-юане (управление для сношений с иностранцами), специально с этой целью командированного туда».
«Далай-лама поразил меня, — пишет Маннергейм, — как живой человек, полностью владеющий своими духовными и физическими данными. Обстоятельства нашей беседы и трудность ведения разговора посредством двух необразованных переводчиков препятствовали более интересному обмену взглядами. Из беседы стало ясно, что его любовь к Китаю и Его Владычеству (императору) была лишь скромной. Дважды во время беседы он отдавал приказание посмотреть, не подслушивает ли кто-нибудь за портьерой на двери. Казалось, что в его замечаниях значительная часть осталась невысказанной. Во всяком случае он не похож на человека, который предназначен для выполнения пожеланий китайского правительства, а похож на человека, который только и ждет возможности спутать планы своего противника».
Далай-лама среднего роста, худой, с некоторой нервозностью во всех чертах, и ее он стремится скрыть. Его взгляд блуждает, особенно когда он говорит. В «Предварительном отчете» Маннергейм конкретизирует это впечатление от первосвященника: «Во время разговора он внимательно рассматривал меня, когда я говорил, но говоря сам, тщательно избегал встречи с моими глазами и делал какие-то
нервные движения туловищем». Его шаг быстрый, живой. Углубления на коже лица небольшие, предполагают, что это следы оспы.
Конечно, трудно выразить точное мнение, каково влияние Далай-ламы на буддистов — тибетцев, монголов, бурят. Огромные толпы паломников каждый день приходят с дарами в Утай-шань. В Северной Монголии приходили громадные массы бурят, здесь же место северомонгольских племен занимают монголы из Ордоса и других западномонгольских провинций. В Гумбуме его посещало много тибетцев, лишь немногие добираются сюда…
Старый лама, приближенный Далай-ламы, сообщил, что здесь посещают каждый месяц в целом 10-20 тысяч, что, несомненно, было преувеличением и скорее указывало на то, что реальное число не удовлетворяет Далай-ламу и его последователей. С особым удовлетворением было отмечено, что недавно приехало много тибетцев. Это были знакомый мне принц из Син-ань-фу и его компаньоны (около ста человек).
Я попросил старого ламу, чтобы он добился для меня письменного разрешения посетить в будущем Лхасу. Но Далай-лама прислал через него ответ, что просьбу мою выполнить не может, поскольку это, по его представлению, может навредить Тибету. Но он даст такое разрешение посетить его в Лхасе, если в следующее путешествие в Азию я пошлю ему с такой просьбой посланника.
Позже вечером мне были доставлены еще подарки от Далай-ламы: 20 ярдов очень узкой красновато-коричневой тибетской ткани, 5 связок курительных палочек и белый хадак, теперь уже не из шелка. В то же самое время Далай-лама сообщал мне, что не сможет закончить письмо царю, поскольку не получил еще ответа, который ожидает. Совершенно очевидно, что он изменил свое решение, и попросил оставить обещанные мною патроны у бурятского ламы, живущего в Пекине».
На утро 27 июня 1908 года путешественник ушел из Утай-шаня на северо-запад, в сторону Татунг-фу…
Естественно, попав в Хельсинки осенью 1995 г., я отправилась на виллу Карла Маннергейма, где он прожил последние сорок лет и где уже спустя пол года после его кончины в 1951 году был открыт музей, в котором представлена восточная коллекция маршала. Молодой экскурсовод, которого я первым делом попросила показать подарки Далай-ламы, сказал: «Мы предполагаем, вот эта труба» — и указал на длинную, метра в два, бурэ, лежащую на низкой подставке. Труба, традиционно декорированная на равных расстояниях стилизованными цветами лотоса из благородного металла, была — как и остальные предметы коллекции — хорошего качества и сохранности. По легенде, когда высокий лама отказался посетить индийский город, до которого не доходил рев священных слонов, были отлиты первые такие трубы: звуки их напоминали этот рев. Но ни легенда, ни свидание с Далай-ламой в Утай-шане не имели отношения к появлению музыкального буддийского инструмента в хельсинкском доме-музее. Не мог Его Святейшество дарить иностранцам такие ритуальные предметы. Другое дело, что Маннергейм во время своего путешествия не просто покупал экзотические предметы, но проявлял пристальный интерес к буддийской культуре. И этот интерес был признан, о чем свидетельствуют преподнесенные ему четыре подушечки из войлока толщиной в два пальца, в цветных наволочках, на которых восседают ламы во время молений. Чем больше таких облоков, тем выше ранг ламы. Говорят, Далай-ламе полагалось тринадцать подушечек. Но и четыре, горкой лежащие возле бурэ, немало для российского полковника.
Среди 1200 экспонатов дома-музея в Хельсинки много роскошных охотничьих трофеев Маннергейма (головы архаров с могучими, круто изогнутыми рогами, шкуры тигров и др.), ковры — самаркандские,
китайские, тибетские; искусно выполненная мебель из редких пород (черный столик, например, из Тибета), но главное — множество буддийских ритуальных предметов и инструментов: барабанчик-дамар, колокольчик-хонг, скипетр-вачир, несколько полных (в 108 бусин) четок — не только из кораллов, дерева, но и «человеческих костей» («испугал» меня, понизив голос, экскурсовод), тханки разных школ, изображающие самых популярных буддийских богов, великолепные экземпляры бронзовых позолоченных божеств на подставках из сандалового дерева. Все в коллекции свидетельствовало не просто об интересе к неизвестной культуре, но и о вкусе офицера-путешественника. Он не принял буддийскую веру, как позже остзейский барон Роман фон Унгерн-Штернберг, но собрал коллекцию, до конца дней напоминавшую ему полюбившейся Восток. Ее предметы заполняли все жилые помещения виллы, именитые гости маршала должны были взирать на покровительницу Лхасы Лхамо, скачущую на своем муле, увешанном отрубленными головами изменников веры (в том числе сына), — тханки с ее изображением висели и в столовой, и в кабинете. На книжных полках стояли книги Свена Гедина, Юрия Рериха… Все напоминало о стезе, с которой сошел хозяин дома. Грудь маршала Маннергейма украсили 124 ордена и медали, среди них и Восходящего Солнца — орден I класса Японии. Самыми яркими в своей жизни он, до конца дней, считал два года, проведенные в путешествии по Китаю. Он гордился, что встречался в Утай-шане с тибетским первосвященником в 1908 году.
О ПОЕЗДКЕ ДАЛАЙ-ЛАМЫ В ПЕКИН И ВСТРЕЧЕ В ГУМБУМЕ #
Настойчиво приглашаемый императором Далай-лама наконец решился ехать в Пекин. Но прежде он
послал туда на имя российского поверенного в делах прошение ходатайствовать перед петербургским правительством «о выдаче ему заимообразно 110000 лан серебра сроком на полгода на льготных условиях». Докладывая об этом министру иностранных дел, поверенный пишет 22 июля 1908 года, что Его Святейшество «обещает возвратить эту сумму с процентами в несколько приемов по приезде в Пекин. Деньги ему необходимы для приготовлений, которые должны быть произведены здесь (в Пекине. — И.Л.) перед его прибытием. Отправить нужную для сего сумму сюда из Утайшаня он не желает из опасения, что об этом узнают китайцы, которые в таком случае, конечно, захотят получить из пересланных денег львиную долю в свою пользу»(156).
Это прошение пересылалось по инстанциям уже директору Русско-Китайского банка А.И.Путилову с припиской министра иностранных дел А.В.Извольского «о крайней желательности с политической точки зрения удовлетворения ходатайства Далай-ламы». Но обратим внимание на нескрываемое недоверие, открытую неприязнь первосвященника к китайцам.
Его худшие опасения сбылись. Едва он прибыл поездом 28 сентября 1908 года в Пекин, как ему был пожалован новый титул, подчеркивающий его нынешнее положение вассала богдохана. В императорском указе сообщалось, что к полученному прежде титулу «ситань да шань цу цзай фу», то есть «выдающийся саморожденный Будда западных небес», прибавляется еще «чжэн шунь цан хуа» — «искренне нам преданный»! «По возвращению в Тибет Его Святейшество обязан, — прямо указывалось в поспешно изданном декрете, — тщательно соблюдать законы своего суверенного государства Китая, он должен всех известить о доброте китайского императорского двора. Он должен призывать тибетцев к послушанию и следованию путем высокой нравственности. Он должен следовать древним
обычаям, слушаться амбаня и с уважением исполнять нашу волю»(157).
К Великому Беглецу, остановившемуся в монастыре Сихуан (построенному неподалеку от Пекина для первого визита Далай-ламы пятого перерождения к воцарившемуся в 1652 году императору маньчжурской династии Цин), отношение было унижающим. Китайское правительство сообщило, что у него нет в настоящее время намерения пускать главу тибетской церкви в Тибет…
Во время пребывания Далай-ламы в Пекине 1 ноября 1908 г. скончался внезапно импертор Гуань Сю, за ним — его мать, вдовствующая императрица. Любопытный отклик на эти события находим в рукописи о поездке в Монголию в ноябре 1908 г. российского чиновника Е.Л.Берендея, сохранившейся в архиве МИДа. Попав в Улясутай, где была резиденция китайского цзян-цзюна в Монголии, этот чиновник, недавно окончивший «успешно маньчжуро-китайско-монгольско-японо-корео-китайское отделение» востфака Петербургского университета, должен был вместе с российским консулом участвовать в траурной церемонии, устроенной в китайской кумирне. Посреди кумирни, пишет Берендей, стоял катафалк, крытый золотистым шелком, на нем две таблицы с именами усопших богдо-хана и его матери, по бокам — свечи; от катафалка вниз по ступеням тянулся до середины двора длинный белый ковер, на дворе стояли в четыре шеренги до ста маньчжуров в белых балахонах (л. 85).
Но самое интересное, автор записок приводит уже рожденную легенду, услышанную им от монголов в далеком от Пекина Улясутае: «Дело обстояло вот как. Его Святейшество Далай-лама в сопровождении одного из кардиналов сделал визит Его Величеству государю Богдыхану. Мать распорядилась насчет чая. Пока обменивались табакерками — в знак расположения каждый при встрече по традиции
должен «угостить» своим нюхательным табаком, хранившимся в дорогой (чаще из нефрита) табакерке с большим кораллом на крышке (с внутренней стороны которой крепится специальная ложечка для доставания «понюшки» мелко растертого табака И.Л.) — вошел лакей, поднес четыре чашки. А Его Святейшество этак грустно-грустно улыбнулся и говорит императрице-матери: «Хорошо, что ты, матушка, чай сдобрила зельем. Он на ядовитой земле вырос и без зелья твоего смертоносен. Но зелье твое отняло у него силу яда: так зло побеждаемо бывает в самом себе». И выпил чашку до дна. А старуха даже и глазом не моргнула(…) Уехал Далай-лама. Но только он за ворота, как Сыну Неба стало дурно. Забегали все во дворце. Закудахтала старуха-мать: «Голову долой с лакея, что чай подавал. Это он чашки перепутал, и по его ошибке вместо тибетского колдуна окаянного теперь погибает вся Поднебесная Империя!» Услыхав эти слова, все обмерли, а в тишине с небес раздался голос: «Еще трижды вступят невинные чистые отроки на трон Дай-цинов, чтобы смыть преступления тридцати их поколений и уступит место их тридцати трем освобожденным рабам!» Все задрожало и заколебалось от страшного удара грома — и Богдохана Гуань Сю не стало. Старуха Богдыханша-мать с горя отравила сама себя и умерла на другой же день, а императором стал Пу-И. Святой же Воплощенец Будды не захотел долее оставаться в поганом Пекинском Вавилоне и уехал в свои любимые монгольские степи, чтобы возвестить близость свободы народам святой «желтой веры»(158).
Тем временем высокопоставленные российские лица переписывались по поводу ходатайства Далай-ламы о новой ссуде в 40 тысяч лан. В одной из депеш говорилось: «Из полученного ныне отзыва гофмейстера Извольского усматривается, что решение вопроса об отношении Русского правительства к
новой просьбе Далай-ламы затрудняется в данный момент последними событиями в Пекине (очевидно, имеется в виду то, что там почти одновременно скончались и богдохан, и вдовствующая императрица, правление осуществлял регент. — И.Л.). В виду этого министр иностранных дел признает желательным, чтобы Русско-Китайский банк вступил пока с упомянутым Тибетским Святителем в переговоры о проектируемом им займе, как чисто финансовой операции, ничем не обязывающей Русское правительство, с тем чтобы путем этих переговоров выяснить как положение и кредитоспособность Далай-ламы, так и отношение его к китайским правительственным сферам» (л. 13).
Однако шифровка из Пекина сообщала, что Далай-лама уже уехал, «не оставив доверенности» и не уплатив ничего в счет первой ссуды. Русский посланник просил директора банка А.И.Путилова «обождать прибытия Далай-ламы в Тибет приблизительно три месяца».
Между тем Его Святейшество ехал обратно к монгольской границе. Он остановился неподалеку от Синина в монастыре Гумбум, который славился не только своими размерами (в нем насчитывалось свыше трех тысяч монахов, среди которых, кстати, было немало выходцев из монгольской Гоби). Монастырь был основан в 1583 году и почитался буддистами как место рождения Цзонхавы, основателя «желтой веры». Среди его двенадцати богато украшенных золотом храмов особо почитаем был храм «Золотого субургана».
«Предание гласит, — пишет поспешивший в Гумбум в феврале 1909 года на встречу с Далай-ламой П.К.Козлов, — что на месте «Золотого субургана» в 1357 году родился великий Цзонхава(…) и что здесь была пролита кровь от его пупка. Спустя три года на этом самом месте стало расти сандальное дерево «цан-дан», на листьях которого были видны
изображения божеств. Ныне это дерево, именуемое «сэрдон-чэнмо», то есть «большое золотое дерево», находится внутри субургана, занимая его пустоту»(159). А эти «сто тысяч изображений» Будды на его листьях дали название монастырю — Гумбум.
Узнав, что там находится Далай-лама, и отправив караван экспедиции ИРГО из расположенного в глубине Амдосского нагорья монастыря Лаврана на Лань-чжоу-фу, русский путешественник с переводчиком налегке, «форсированным маршем» поспешил на северо-запад к Гумбуму. Расстояние в 250 верст они покрыли за восемь дней. Прибыв туда, Козлов сразу сообщил о своем приезде в канцелярию Его Святейшества, и на следующий день был им принят. До встречи у Козлова было время познакомиться с монастырем.
Его соборный храм Цогчин вмешал до пяти тысяч молящихся. Но русского путешественника поразили, едва он ступил на паперть цогчина, семь плетей вдоль стены, которым надлежало поддерживать «уставный порядок монастыря среди монашествующей молодежи». Рядом с храмом, возведенным на месте, где, по преданию, был спрятан послед будущего основателя «желтой веры», высились в ряд восемь белых субурганов в память казненных по приказу пекинского принца монахов-гэгэнов, виновных в крупных беспорядках в Гумбуме.
Далай-лама остановился в «особняке богатого тибетца на западной окраине монастыря», — пишет Козлов и приводит фотографию этого двухэтажного просторного монастырского здания с жалцанами на плоской крыше. Оттуда открывался вид не только на весь Гумбум, но и на «отдаленные цепи гор, замыкавшие горизонт с юга». Как и все солидные тибетские дома, сообщает Козлов, этот был обнесен высокой глинобитной стеной, имел парадный вход, охраняемый двумя тибетскими часовыми. На снимке — глухая узкая дверь в крепостной стене…
К сожалению, Петр Кузьмич Козлов интереснее описывает то, что увидел, чем то, что услышал более десяти лет назад, поэтому не будем приводить полностью те страницы из его книги «Тибет и Далай-лама», изданной в Петрограде в 1920 году, что посвящены встрече путешественника с Его Святейшеством в Гумбуме.
Как и в Урге, первое свидание с владыкой здесь носило официальный характер. Козлова с переводчиком Полютовым в Лавран к Далай-ламе сопровождали четверо тибетцев. Поднявшись в гору, все прошли мимо «парных часовых», отдавших честь русскому полковнику и пропустивших их во двор, выложенный каменными плитами. По широкой лестнице Лаврана навстречу гостю спустился молодой тибетец в красном одеянии и, изящно поклонившись, предложил подняться.
Когда они выпили чаю с приготовленными китайскими сластями, их провели в приемную, напоминавшую «буддийскую молельню, в которой на почетном месте, словно на престоле, восседал тибетский первосвященник в нарядном одеянии», каким его изобразил в Урге кяхти некий художник Кожевников: в островерхой, «зонхавистской» шапочке с ушками. Обменявшись традиционными хадаками, Далай-лама с улыбкой подал Петру Кузьмичу руку «чисто по-европейски». Беседа длилась больше часа. Путешественник рассказал о последней экспедиции, о находках в развалинах Хара-хото.
«— Мы встречаемся с вами второй раз, первый — в Урге около четырех лет назад, когда и где встретимся еще? — спросил Далай-лама. — Надеюсь, вы приедете ко мне в Лхасу? Вокруг нее немало неизведанных мест. Ваше живое слово о них мои секретари запишут, и это будет началом историко-географических трудов по Центральному Тибету, мы переведем все, что делали европейские путешественники по Тибету».
Думаю, в уста своего высокого собеседника П.К.Козлов вложил то, о чем мечтал сам. Но как бы то ни было, Далай-лама предложил ему остаться на несколько дней, не уезжать…
Возвращаясь после первой беседы к себе, путешественник пытался разобраться, что же «новое, необъяснимое» увиделось ему в первосвященнике: «то же умное, сосредоточенное лицо, по временам та же очаровательная улыбка, те же планомерность и последовательность в разговоре, но вместе с тем что-то новое, необъяснимое…» И, поразмыслив, Козлов объяснил перемены так: «В период времени, в которой мы не виделись, Далай-лама жил исключительно походной жизнью и все время общался с новыми для него людьми, оставлявшими в нем как в впечатлительном человеке те или другие особенности, в совокупности наложившие на него этот своеобразный отпечаток» (с. 82-83). Это был след пережитого.
Уже с утра следующего дня Козлов был у Далай-ламы «в самой простой симпатичной обстановке». Ему разрешили обойти все комнаты резиденции, побывать в рабочем кабинете и беседовать с министрами Далай-ламы. Среди них он не встретил «хорошего приятеля» Кончун-сойбона, заболевшего и отставшего по дороге из Пекина в Гумбум, но зато какой радостной была встреча с эмчи-хамбо! Врач владыки сказал, что наводил о Козлове справки по пути в Гумбум, поскольку они прослышали о его экспедиции.
В обстановке резиденции Далай-ламы путешественнику то и дело попадались на глаза «европейские предметы»: «в одной из комнат висело на стенах до семи всевозможных лучших биноклей, в другой — почти столько же фотографических аппаратов, состоявших в ведении секретаря Далай-ламы, знакомого нам Намгана» (с. 84). Его Святейшество очень интересовался фотографией и просил поучить Намгана проявлять, печатать, пользоваться разными аппаратами. Несколько дней они занимались практи-
чески и теоретически фотоделом, и Намган записывал наставления путешественника. Пробыв однажды в «проявительной комнате» дольше обычного, они забыли про разложенную на просушку партию снимков. Далай-лама, прогуливаясь по террасе, собрал для них укатившиеся на ветру свернувшиеся в трубочки снимки. После занятий фотоделом Козлов беседовал с приближенными или Далай-ламой, если тот приглашал его к себе.
В одну из таких встреч Его Святейшество поинтересовался, часто ли Козлов получает письма из России, когда получил в последний раз и какие в Европе новости. Поскольку сининские власти пересылали русскому путешественнику почту, он рассказал Далай-ламе о мессинском землетрясении и русских моряках, «с самозабвением» спасавших несчастных жителей и их имущество. «Живое описание подобного стихийного бедствия поразило тибетского владыку», — пишет в книге П.К.Козлов и продолжает: «Беседуя на эту тему, Далай-лама пригласил меня в свою библиотеку и подал мне большой немецкий географический атлас с просьбой указать на нем место катастрофы в Италии(…) Перелистывая затем атлас, я во многих местах видел его пометки, сделанные чернилами или, точнее, тушью на тибетском языке. Оказывается, это перевод географических названий (начатый еще Ф.И.Щербатским в Урге. — И.Л.). Такой же заметкой снабжено было и место землетрясения в Италии» (с. 84-85).
Просматривая однажды сушившиеся на террасе фотоснимки, Козлов взглянул вниз и увидел, как перед храмом Далай-лама благословляет молящихся: «Благословение это заключалось в том, что тибетский первосвященник маленьким молитвенным флажком касался головы тибетцев или монголов, подходивших поочередно. Кстати сказать, молящихся по случаю пребывания Далай-ламы в Гумбуме было великое множество» (с. 85).
Вообще же, когда Далай-лама гулял, служащие или молящиеся не должны были «останавливаться и глазеть», замечает Козлов. А он любил гулять в одиночестве. Вид из монастыря открывался дивный на цепи гор, на сбегающие с них альпийские пастбища.
Его Святейшество любил красивых лошадей. «В его походном хозяйстве в Гумбуме, — свидетельствует П.К.Козлов, — было до семи пар изящных корейских лошадок, прекрасно подобранных по статьям и мастям. Среди далайламских лошадей вообще я наблюдал и другую лошадь — крупную, округлую, с неимоверно длинным хвостом и гривой — лошадь, которая, как говорят, не несет никакой работы и считается как нечто священное».
«Далай-лама очень любит природу, — пишет П.К.Козлов, — и для него большое удовольствие, скажу больше — потребность обозревать самые высокие горные хребты и вершины, по которым скользят ярким светом первый и последний приветственные лучи дневного света». Глядя на восход и заход солнца в горах, полагает путешественник, «он — стоящий выше всех миллионов его последователей — стремится углубиться в сокровенные тайны мироздания, чтобы легче постичь смысл земного существования человека» (с. 86).
В Гумбуме, по свидетельству Козлова, Далай-лама «вел скромную и уединенную жизнь: вставал рано, ложился поздно, в полночь, когда придворный духовой оркестр слегка будил монастырскую жуткую тишину, внося в нее сказочную, ласкавшую душу гармонию. Я всегда старался дождаться этой приятной минуты на кровле дома и с умилением радовался, как ребенок, первым звукам тибетской симфонии, уносившим меня далеко-далеко от действительности» (с. 86).
Наконец наступило прощание. Оно было «самым трогательным: сам собою этикет отошел в сторону», пишет в книге Козлов. Последними словами владыки было приглашение в Лхасу.
И действительно, когда уже в 1923 году П.К.Козлов возглавил Монголо-тибетскую экспедицию от РГО, Далай-лама прислал ему в Ургу, скоро переименованную в Улан-Батор, то есть «Город Красного Богатыря», проводника — ламу Галсана. Он привез путешественнику половинку «пилы», как свидетельствовал ботаник экспедиции Н.В.Павлов, «собственноручно написанную Далай-ламой пропускную шелковую карточку, причудливо, в виде пилы разрезанную на две половинки…» Вторая часть «пилы» была оставлена у стражи горных перевалов на подступах к Лхасе. Однако этим личным приглашением Его Святейшества П.К.Козлову воспользоваться не удалось, поскольку Китай не разрешил проход советской экспедиции по своей территории, удалось лишь добиться возможности пройти вновь к Хара-хото, где в 1908 году Козлов проводил раскопки, но это было совсем недалеко от монгольской границы. Третья встреча не состоится.
ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА #
Нетерпеливый читатель спросит: так вернется в конце концов Великий Беглец в Лхасу или нет?
Да, вернется в декабре 1909 года, но пробудет всего несколько недель. Ночью 13 января 1910 года он вынужден будет снова тайно бежать: китайские войска вступят в Лхасу. Вступят не только, как освещало события петербургское «Новое время», «для испытания своих сил вновь обученных по европейским образцам войск и новой артиллерии»(160).
Сами китайцы потом признают, что «войска Сычуанской провинции при вступлении своем в Тибет в местности Канба убивали встречавшееся на пути население и сжигали жилища частных лиц и кумирни», а добравшись до Лхасы, «они без всякой причины убили несколько человек из числа тибетских
полицейских. Конвойные сановники Ляня без всякой причины схватили князя Пынкан-тайцзы и подвергли уго ужасным истязаниям, а также убили его слуг(…) Если бы Далай-лама не принял со своей стороны мер к подавлению народного гнева, возникновение беспорядков представлялось бы неизбежным»(161). Здесь же приводилась одна из этих мер — обращение владыки к народу: «Тибет издавна считался буддийским государством, в котором во всех делах выше всего ставилось милосердие и сострадание, поэтому воздержитесь от беспорядков!»
Русская пресса сообщала, что «китайский резидент в Лхасе нашел Тибет окончательно созревшим для полного подчинения Китаю и вытребовал в Тибет китайские войска. Точная цифра китайского отряда неизвестна: одни определяют ее в две, другие в пятнадцать тысяч человек. Тибет не имеет регулярного войска и Далай-ламе оставалось или подчиниться, или удалиться за пределы Тибета. Он предпочел последнее и принят с почестями англо-индийским правительством»(162).
Между тем, сообщалось там же, еще недавно пекинское правительство заверяло владыку Тибета, что он может «спокойно возвратиться в Лхасу и что все недовольства Китая окончательно исчерпаны». А войска уже были направлены на Лхасу, и Далай-ламе, представившему себе картину «печального грядущего», ничего не оставалось другого, как бежать.
События разворачивались стремительно. Едва узнав, что в ночь на 13 января Далай-лама исчез из города, лхасский амбань Лянь-юй кинул клич в китайском гарнизоне: кто добудет ему голову Беглеца? Триста добовольцев (!) вскочили на коней и бросились в погоню. Они догнали владыку. Но его свита и охрана, насчитывающая около ста человек, сумела дать отпор китайским добровольцам. В Пари, где находился английский торговый агент с вооруженной охраной, тибетцы попросили вызвать из Индии
английских солдат, чтобы защитить жизнь Его Святейшества. Охрана агента тут же получила ответ: в столкновение между китайцами и тибетцами не вмешиваться, но кров Далай-ламе предоставить…
Командир китайской погранзаставы предложил Великому Беглецу обратиться за поддержкой к императору и амбаню Лхасы и оставаться в Тибете. Но, узнав из поступившего на заставу донесения, что преследователи-добровольцы близко, Далай-лама перешел границу.
Охота за ним пойдет в совершенно определенном направлении. Где-то в Кашгарии даотаю сообщили, что переодетый пилигримом Далай-лама направился через Хотан в пределы России. Предвидя такую возможность, китайцы направили на север в Нагчу несколько тысяч своих солдат.
Далай-лама написал Доржиеву в Петербург, что возможности пробраться в Монголию, как в 1904 году, у него вероятнее всего не будет, а, полагаясь на дружественные отношения России с Англией, он уходит в Индию. «Вы должны, — просит он своего посланника Доржиева с дороги, — немедленно принести перед правительством России уверение в неизменной глубокой нашей верности к России и сообщить истинные обстоятельства, которые могли помешать нам пробраться на север — по направлению к великой России»(163). И уже из Дарджилинга ему же: «Ныне, находя нравственное удовлетворение в пребывании своем в священной Индии, я надеюсь, что по милости всевышнего Будды мне все же удастся в конце концов вывести мою страну из затруднительного положения только при помощи великой России. Вот что Вам надлежит с особенным усердием сообщить высокому российскому правительству»(164).
Все письма Далай-ламы с его большими красными печатями вместе с переводом Агван Доржиев передавал в МИД. Он активно пытался помочь Его
Святейшеству. В марте 1910 года на приеме у министра иностранных дел он говорил:
«— Я вновь обращаюсь к заступничеству России от имени Его Святейшества и тибетского правительства. Взоры Тибета, переживающего ныне тяжелое время, обращены всецело к России; в высшей степени было бы важно для престижа России в глазах миллионов буддистов, чтущих Далай-ламу и Тибет, так или иначе воздействовать на Китай, чтобы последний приостановил свою жестокую политику в Тибете, прекратил учиняемые ныне китайцами опустошения, грабежи, убийства, поругание святынь и, наконец, ради науки приостановил разрушение и расхищение исторических ценностей Тибета. Далай-лама направился в Индию вследствие физической невозможности бегства в пределы России» (л. 74).
В ответ на эту пламенную речь министр сказал, что не имея точных данных о событиях в Тибете, он не может определить отношение русского правительства к ним.
«— Конечно, — сказал он Агвану Доржиеву, — России невозможно вмешиваться активно в тибетские дела, но, относясь доброжелательно к Далай-ламе, русское правительство не откажет ему в моральной поддержке» (л. 75).
И все же вдруг Петербург наполнился слухами о приезде Далай-ламы. Рядом со строившимся буддийским храмом в Старой Деревне спешно возводили четырехэтажное каменное здание для владыки, не иначе… Корреспондент газеты «Новое время» в связи с большим интересом к теме взял специальное интервью у Агвана Доржиева. Оно вышло под интригующим названием: «К прибытию Далай-ламы».
В этом интервью для популярной в столичном обществе суворинской газеты, обожающей всякие сенсации, больше доржиевской дипломатии, чем информации. И все же приведу его целиком, поскольку это уже документ времени, отражающий желание Доржи-
ева помочь Великому Беглецу, используя любую возможность, привлечь к его судьбе внимание, несмотря на зыбкость надежд на действенную помощь.
«К прибытию далай-ламы.
За последнее время ходят упорные слухи о предстоящем прибытии в Петербург далай-ламы. Согласно этим слухам, между русским и английским правительствами по этому поводу происходят переговоры. Я воспользовался пребыванием в Петербурге одного из приближенных низложенного главы тибетского духовенства и беседовал с ним. Друг далай-ламы сказал мне:
— Далай-лама уже давно мечтал побывать в России, о которой он так много слыхал и которой так живо интересуется. Весьма вероятно, что далай-лама (в тексте всюду с маленькой буквы. — И.Л.) посетит в ближайшем будущем Петербург и проедет по всей России. До сих пор вопрос этот еще не окончательно решен, хотя в принципе, сколько мне известно, не встречается препятствий ни с русской, ни с английской сторон. Глава тибетского духовенства пользуется среди своих единоверцев глубоким уважением и любовью. Недавно были распространены слухи о том, что после бегства далай-ламы его престиж в значительной степени пал. Это совершенно не верно. Я имею за последнее время точные сведения о том, что бегство далай-ламы вызвало как раз наоборот чувства искренней к нему симпатии и сочувствия. Местное население всегда ценило главу тибетского духовенства, его самоотверженную преданность религии и его работу на защиту интересов Тибета. Он всегда свято выполнял возложенные обязанности и все упреки по его адресу, верьте мне, ни на чем серьезном не зиждутся.
— Главный упрек, который мне пришлось слышать, от китайских дипломатов, это вмешательство Далай-ламы в активную политику. Его обвиняют в стремлении к светской власти.
— Во времена Маньчжурской династии Тибет был самостоятельным государством, но мало-помалу Китай завладевает Тибетом и он становится к нему до известной степени в вассальные отношения…
— Существуют ли договорные отношения?
— Никакого договора между Поднебесной империей и Тибетом не существует. На каменных плитах в Лхасе имеются записи, которые устанавливают дружественные отношения между Китаем и Тибетом, причем со стороны Китая обещано покровительство. В течение долгих-долгих лет Китай всегда оказывал доброе покровительство Тибету, причем Тибет всегда проявлял свою самостоятельность. Между Китаем и Тибетом были недоразумения, вследствие которых в XVII столетии было совершено убийство тибетского царя Жюрмитета Намжила. После этого убийства светская власть перешла в руки далай-ламы, причем в то время был издан богдыханским правительством особый указ, который никогда не был отменен. Таким образом, далай-лама являлся не только главой духовенства, но и светским правителем. Этот указ китайского правительства, между прочим, устанавливал, что до 18-летнего возраста далай-лама является исключительно духовным лицом, а затем по достижении упомянутого возраста он уже представляет собой светского правителя. В тот период, пока далай-лама не достиг 18-летнего возраста, его замещают так называемые хутухты, которых в Тибете насчитывается от трех до четырех человек. Эти установления никогда не изменялись, а поэтому далай-лама, оставаясь в известных отношениях с Китаем, продолжал быть светским властителем. Было лишь установлено, что в своих сношениях с другими государствами далай-лама всегда непосредственно считается с указаниями китайского кабинета. Это исполнялось самым точным образом, и никаких нареканий со стороны китайского правительства в этом направлении не было.
В бытность далай-ламы в Пекине все эти вопросы были предметом обсуждения, далай-лама дал, сколько мне известно, вполне определенные ответы на все те вопросы, которые в то время возникали. Пекинское правительство, как известно, дало Далай-ламе заверения, что он может спокойно возвратиться в Лхасу и что все недовольства Китая окончательно исчерпаны. Между тем войска уже были отправлены на Лхасу, и когда 8-го минувшего декабря далай-лама вернулся в Лхасу, главный город Тибета уже был в руках китайцев. Далай-лама ясно представил себе всю картину печального грядущего и ему ничего другого не оставалось, как бежать.
Я еще раз самым категорическим образом протестую против того, что это бегство навредило Далай-ламе. Местное население очень раздражено против китайцев, но оно бессильно что-либо предпринять и принуждено склониться перед силой. В данное время китайское правительство дало заверения, что оно желает сохранить status guo в Тибете. Является вопрос о положении настоящего далай-ламы. В некоторых газетах пошел слух о выборе нового Далай-ламы. Ни о каких новых выборах нечего и говорить, так как далай-лама не может быть избираем. Он намечается несколькими высшими духовными лицами в силу идеи перерождения его.
Далай-лама по всей вероятности прибудет в Петербург через полтора месяца. В данное время он, окруженный близкими, находится в Индии, Дарджелине. Мой собеседник находится с ним в постоянных сношениях. М.М.»’(165).
Но ни через полтора месяца, ни через полтора года — никогда в своей земной жизни Великий Беглец, Далай-лама XIII, не приехал в Россию, хотя, как мы теперь знаем, очень этого хотел.
Окончательно вернется он в Лхасу после изгнания из Тибета в 1912 году маньчжурских войск, и страна его фактически добьется независимости от Китая,
продержавшейся вплоть до 1951 года. И даже в январе 1913 года был заключен с Внешней Монголией, провозгласившей независимость от Китая, договор о взаимопомощи. Говоря о деятельности своего предшественника, Далай-лама XIV в автобиографии «Свобода в изгнании» (1992) пишет, что тот активно занимался реформой тибетской армии, впервые в истории страны послал первых четырех тибетцев учиться в Англию, уделял большое внимание подготовке священнослужителей. В те времена в Тибете насчитывалось более 6000 монастырей, и Далай-лама XIII лично посвятил в монашеский сан тысячи послушников… Умер он в 1933 году(166).
Его последнее письменное завещание о судьбе Тибета было провидческим. «Может случиться, что здесь, в Тибете, религия и правительство будут атакованы и извне, и изнутри, — говорится в этом пророчестве. — Если мы не защитим нашу страну, может случиться, что Далай-лама и Панчен-лама — отец и сын — и все почитаемые защитники веры исчезнут и станут безымянными. Монахи и монастыри будут уничтожены. Власть закона ослабеет. Земли и имущество членов правительства будут захвачены. Их самих заставят служить своим врагам или блуждать по стране, как нищих. Все будут ввергнуты в великие бедствия и всеподавляющий страх, медленно будут тянуться дни и ночи, полные страданий»(167).
«Свобода в изгнании» написана Далай-ламой XIV в Дхарамсале (Индия), где многие годы живет тибетский первосвященник, вдали от своего народа, родины. Он вынужден был бежать оттуда пятнадцатилетним юношей, в автобиографии вспомнит об этом так: «Мы покинули Лхасу глухой ночью. Помню, было холодно, но очень светло. Звезды в Тибете светят так ярко, как я не видел нигде в мире. Было очень тихо, и сердце мое замирало каждый раз, когда спотыкался один из пони в то время, как мы тайком пробирались по двору у подножья Поталы…»(168).
ВМЕСТО ЭПИЛОГА #
Это только кажется, что Степь на ветрах времени пустынна и не задерживает их примет.
Уже в советское время, в начале 1930-х годов, молодой ленинградский востоковед Василий Якимов добрался до известного на южном пути монастыря Юм-бейсе и записал там рассказ старика-нербы (казначея) о том, что у них в монастыре, как еще в нескольких монгольских, во время пребывания там Далай-ламы была создана его джаса, хозяйство. Здесь хранили поднесенные ему паломниками дары, пасли подаренный скот. Оберегалось все и после ухода Его Святейшества из пределов Монголии.
Боясь конфискации после Народной революции 1921 года в Монголии, Лхаса распорядилась вывезти в Тибет самое ценное. В Юм-бейсе был снаряжен караван с охраной. Но лазутчик Джа-ламы, астраханского калмыка, провозгласившего себя перерожденцем знаменитого Амурсаны, бежавшего от революции в Черную Гоби и не гнушавшегося разбоем, сообщил ему об этом. И люди Джа-ламы ограбили караван с поклажей владыки.
Нерба рассказал любознательному советскому студенту, что только одной пушнины и дорогих тканей там было более чем на 50 тысяч янчан, и это была лишь маленькая толика того, что было подарено Далай-ламе. Правда, все, кто был знаком с ним, свидетельствовали о его равнодушии к своим богатствам. Нерба думал, что потеря каравана не очень расстроила первосвященника, но награбленное не пошло на пользу Джа-ламе, вскоре потерявшему не только все неправедно добытое, но и голову от рук уланбаторских чекистов. Но это уже совсем другая история, тем более что эта голова Джа-ламы, отсеченная в пустынной Черной Гоби, просоленная и подкопченная, и по сей день хранится в музее на берегах Невы…
Все оставляет свой след — даже в безмолвной, пустынной Степи. Промчался XX век, и на наших глазах рождаются легенды, которые свяжут имена, чтобы они не затерялись в огромной воронке истории. В Улан-Баторе, где от всех храмов остались несколько зданий монастыря Гандантэгчинлин, на исходе XX века всем миром собрали нужные средства и сделали сами грандиозную фигуру Мэгжид-Жанрайсига для пустовавшего более полувека храма. Для этого нужно было, чтобы были утрачены все связи с Долоннором, откуда в 1913 году привезли Бурхана (в 80 локтей, т.е. 26,5 м ростом), чтобы в 1930-е годы было задушено ламство Монголии, коммунистами и ревсомольцами разграблены дацаны по всей стране, чтобы в пустом огромном помещении храма, откуда статуя была демонтирована на переплавку, разместился склад, чтобы выучились в зарубежных художественных институтах скульпторы-монголы, чтобы вырос свой горно-обогатительный комбинат Эрдэнэт, откуда будет взят металл для бурхана…
27 октября 1996 года вновь рожденный Мэгжид-Жанрайсиг (Авалокитешвара), который современные монголы назовут символом национального духовного возрождения, будет освящен в Улан-Баторе при многочисленном скоплении не только жителей столицы, но и посланцев из всех краев Монголии и зарубежных буддийских общин. В лотосе-постаменте услановлена пятистенная юрта из Булганского аймака, доспехи, лекарственные травы, драгоценности и другие подарки монголов, в голову бурхана, украшенную, между прочим, 186 драгоценными камнями, найденными в Монголии, уложено полное собрание Ганджура и Данджура, присланное Далай-ламой XIV, сочинения Цзонхавы, святые дары известных лам (Гурдива-Римбуче, например, прислал в подарок серебряный субурган), такие святые предметы для верующих, как волосы с голов всех перерождений Далай-лам, вложен был и подаренный в
1905 году Далай-ламой XIII резной лик Даранатхи… Старые люди вспомнили, что это он, Тубдан-Жамцо, благословил, живя в Монголии, его возведение…
И так ли уж будет важно через полвека-век, что Великий Беглец предложил построить храм, но не был поддержан? Для истории важно, что в Гандане будет стоять Авалокитешвара и что здесь жил Далай-лама. И не затеряется среди следов и знаков космических пришельцев, к которым мы уже привыкли, скромная, помеченная цветными камнями дорога, — вернее, след от той давней дороги! — в Баянундэр-сомоне, всего в несколько сот метров, выложенная местными аратами на том месте, где вошел-ступил на монгольскую землю Великий Беглец. Так увековечили кочевники-монголы это Событие, так оно будет жить в народной памяти в Степи.
Несмотря на то что «паспорт Далай-ламы» был у Николая Рериха, прошедшего под американским флагом «от Монголии через Цайдам, Тибет и Гималаи», его экспедицию в 1927 году не пропустили в Лхасу. В книге «Алтай-Гималаи» великий художник и мыслитель расскажет, что они видели, «какие старшины отказывались признавать приказ Лхасы (…) И мы имеем право сказать, как зря избитый солдатами тибетец говорил нам, выплевывая кровь разбитых зубов: «Видите, как обращается деващунг со своим народом». Далее в книге следует пророчество Николая Рериха, которое, как видим через полвека, сбылось: «Есть что-то сужденное в умирании старого Тибета. Колесо закона обернулось. Тайна ушла. Тибету нечего охранять, и никто не хранит Тибет. Исключительность положения как хранителя буддизма более не принадлежит Тибету, ибо буддизм по завету благословенного Будды делается мировым достоянием(…) По завету истинное учение уйдет из Тибета»(169).
Сбылось пророчество Н.К.Рериха: из Тибета «ушла тайна». А приоткрыл ее миру Великий Беглец.
ПРИМЕЧАНИЯ #
1 Санкт-Петербургские ведомости. 1903, № 142 от 28 мая.
2 Bell Charles. Portrait of Dalai Lama. The Life and Time of the Great Thirteenth. London, 1987. C. 75-76. Перевод Н.А.Ершовой.
Сэр Чарльз Белл (1870-1945) с начала века занимался англо-тибетскими отношениями, был военным представителем в Сиккиме, Бутане, Тибете, возглавлял дипломатическую миссию Великобритании в Лхасе в 1902 г. Белл не только встречался с Далай-ламой XIII, но и, по свидетельству русских дипломатов, был «приставлен» к нему. Автор нескольких книг о Тибете. «Портрет Далай-ламы» был издан после его смерти.
3 Кулешов Н.С. Россия и Тибет в начале XX века. М., 1992. С. 176. В обширной монографии «Монголия на рубеже XIX-XX веков (У-Б., 1963. С. 83) монгольский академик Б.Ширендыб, ссылаясь на книгу П.Козлова «Тибет и Далай-лама», пишет, что «Далай-лама провел лето в Урге».
4 Козлов П.К. Тибет и Далай-лама. Пг., 1920. С. 4-5.
5 Козлов П.К. Путешествие в Монголию (1923-1926). М., 1949. С. 229.
6 Козлов П. К Тибет и Далай-лама. С. 72.
7 Там же.
8 Известия Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии. 1906. № 6.
9 Восток-Запад. Вып. 4. М., 1989. С. 190.
10 Утверждение состоялось благодаря ходатайству Далай-ламы. В 1905 году князь Тундутов был избран депутатом I Государственной Думы, до самой смерти в 1907(?) г. был активным борцом за просвещение калмыков. Его сын, унаследовавший титул, не оставит такой памяти о себе в калмыцкой степи. В «Очерках русской смуты» А.П.Деникин, бранясь в его адрес («Совершенно ничтожный человек полк. Тундутов», Тундутов и его окружение вели праздный образ жизни, а «армия» постепенно таяла» и т.п.), фиксирует его общественное положение в 1918 году: «Князь Тундутов — войсковой атаман Астраханского войска». Октябрь, 1992, № 10. С. 93.
11 Архив СПбФ РАН, ф. 148, on. 1, ед. хр. 35, л. 115.
Нельзя не привести как свидетельство разнообразной деятельности Ф. И. Щербатcкого в Урге строки из этого отчета: «По просьбе Далай-ламы я должен был перевести ему тибетские стихи на санскритский, и, хотя в этой области я имею мало практики, но мои переводы удостоились его одобрения» (там же).
12 Известия ИРГО, т. XLIV, вып. IV, 1908. С. 187.
13 За кулисами царизма (архив тибетского врача Бадмаева). Л., 1925. С. ПО.
14 РГИА, ф. 1626, on. I, д. 207, л. 1-3.
15 Там же, л. 6.
16 Витте С.Ю. Воспоминания, т. 2. М., 1960. С. 49.
17 Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С.
18 Там же. С. 370.
19 За кулисами царизма. С. 110.
20 Цыбиков Г.Ц. Избранные труды, т. I. Новосибирск, 1991. С. 120.
21 Уоддель Аустин. Лхасса и ее тайны. СПб., 1906. С. 288.
22 Там же. С. 342.
23 Там же. С. 36-37.
24 Цыбиков Г.Ц. Избранные труды, т. I. С. 145.
25 Доржиев Ж.Д., Кондратов А.М., Гомбожав Цыбиков. Иркутск, 1990. С. 170.
26 Агван Лхарамба (Агвандоржиев). Дэлхийн эргэж бядсан домог сонирхлын бичиг тэдийн хэмээх. (Алтан хурд) хэвлэлд бэтгэсэн Л.Хурэлбаатар). Улаанбатор, 1992.
27 Там же. С. 105.
В своем известном труде «Буддийские монастыри» Б.Барадийн сообщает, что в самом крупном тибетском монастыре (осн. в 416 г.) Брайбуне, в десяти верстах на северо-запад от Лхасы, знаменитого своими прорицателями (чойджинами), числилось до 8000 монахов. В Гомане, одном из трех его цанидских факультетов, были приняты толковательные учебники Жамъян-шадбы (1648-1554), известного ламы, основателя амдосского монастыря Лаврана. (Orient, вып. I, 1992. С. 74).
28 Алтан хурд, Улаанбатор, 1992. С. 106.
29 АВПР, ф. 143 (Китайский стол), оп. 491, д. 1448, л. 2.
Князь Э.Э.Ухтомский был председателем правления Русско-Китайского банка, редактором газеты «Санкт-Петербургские ведомости».
30 Там же, л. 9-10.
Между прочим, сообщая, что письмо Далай-ламы переведено с монгольского языка приват-доцентом монгольской словесности В.Л.Котвичем, ректор Санкт-Петербургского университета писал: «Что же касается до тибетского текста сего письма, то перевод его не мог быть исполнен, т.к. в числе преподавателей Санкт-Петербургского университета нет лица, знакомого с тибетским языком» (л. 9).
31 Байкал, 1991, № 3. С. 128.
А.Доржиев опекал не только сородичей-паломников, добравшихся до Лхасы, но вообще помогал российским путешественникам, за что в 1901 году ему был послан диплом члена-соревнователя ИРГО и письмо (хранится в архиве Российского Географического общества), в котором содержалась просьба помочь П.К.Козлову, отправлявшемуся в экспедицию, «в расширении познания о стране, которая одна вправе называться сердцем Азии».
32 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 87, on. 1, ед. хр. 7-а, л. 176.
33 Алтан хурд, с. 116.
34 Там же. С. 117. «Англичане полюбовно договорились с Юток-Жичабом». Вероятно, речь идет о лхасском амбане Ю-Тае.
35 РЦХИДНИ, ф. 89, оп. 4, ед. хр. 162, л. 141-142.
Калмык Лувсаншарав Тепкин — деятель российской ламаистской церкви, активно поддерживавший обновленческое движение в советское время.
36 Orient, вып. I, 1992. С. 27-29.
37 Байкал, 1991, № 3, с. 121 и** Snelling John. Buddhism in Russia. The Story of Agvan Dorzhiev, Lhassa’s Emissary to the Tsar. Element Books, 1993. C. 249.
38 АВПР…, д. 1454, л. 9.
39 Там же, л. 11.
40 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 87, on. I, ед. хр. 7-а, л. 175.
41 Рерих Н.К. Алтай-Гималаи. М., 1974. С. 253.
42 АВПР…, д. 1454, л. 12.
43 Там же, л. 16 (и оборот).
44 Там же, л. 31.
45 Там же, л. 40.
46 Там же, л. 41.
47 Там же, л. 61.
48 Новицкий В.Ф. Путешествие по Монголии (в пределах Тушету-ханского и Цеценханского аймаков в Халхе). СПб., 1911. С. 56.
49 Шишмарев Я. П. Объяснения к фотографическому альбому видов Халхи. СПб., 1891. Альбом издан не был.
50 Позднеев Л.М. Монголия и монголы, т. I. СПб., 1896. С. 77.
51 Рерих Ю.Н. По тропам Срединной Азии. Хабаровск., 1982. С. 113.
52 Жизнь Бурятии. 1924, № 2. С. 113.
53 АВПР, д. 1454, л. 62.
54 Там же, л. 91.
55 Архив РГО, ф. 18, on. I, д. 153, л. 10.
56 Там же, л. 11.
57 АВПР, д. 1455, л. 19-22.
58 Там же, д. 1454, л. 86.
59 Там же, л. 77.
Обмен подарками с Николаем II будет происходить не только на протяжении всей эмиграции Далай-ламы XIII. Далай-лама XIV в автобиографии среди вещей своего предшественника называет старинную «музыкальную шкатулку, подаренную ему русским царем, с которым он находился в дружеских отношениях» («Свобода в изгнании», Нартанг, 1992. С. 36). Вообще, пишет далее Далай-лама XIV, «мой предшественник проявил большой интерес к современной технике. Среди вещей, которые он ввез в Тибет, была электростанция, оборудование для чеканки монет и для печатания первой тибетской бумажной валюты и три автомобиля. Для Тибета это было сенсацией…»
60 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. I, ед. хр. 129, л. 16.
61 АВПР, д. 1455, л. 29-152.
Проезд прусского принца Фридриха-Леопольда через Ургу в мае 1905 года связан с посещением Либавского полка, участвовавшего в русско-японской войне. Родственник царской семьи, он был шефом этого полка.
62 Архив РГО, ф. 18, on. 1, д. 153, л. 1.
63 Архив АВПР, д. 1462, л. 2.
64 Там же, л. 13.
65 Там же, л. 26.
66 Там же, л. 27 (оборот).
67 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 29.
68 Архив РГО, ф. 18, on. 1, д. 153, л. 23 (оборот).
69 Архив СПбФ РАН, ф. 148, on. 1, ед. хр. 35, л. 112.
70 Архив РГО, ф. 18, on. 1, д. 153, л. 5.
71 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, р. 1, оп. 3, ед. хр. 7. Текст дневника цитируется с купюрами, частично в пересказе.
72 Там же, ед. хр. 7/3, тетрадь 1, л. 123.
73 Восток-Запад, вып. 4. М., 1989. С. 190.
74 Там же, с. 252.
75 Архив РГО, ф. 18, on. 1, д. 153, л. 6.
76 Московская торговая экспедиция в Монголию. М., 1912. С. 40.
77 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 9.
78 Там же, л. 16-17.
79 Там же, л. 34.
80 Архив РГО, ф. 18, on. 1, д. 153, л. 19.
81 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 36.
«У Долбежева-старшего…» Владимир Васильевич Долбежев был секретарем консульства, в том же году будет направлен исполнять обязанности консула в открывшемся консульстве в Улясутае (Западная Монголия). Поскольку два его брата также учились в Петербургском университете, возможно, Щербатской называет его «старшим».
«Грот был крестным отцом…» — В.Ю. фон Грот был весьма заметной фигурой в Монголии тех лет. С 1896 г. он возглавлял там созданное золотопромышленное общество (с 1900 г. — Акционерное общество рудного дела) «Монголор», все расширяющее золотые прииски в стране. В ведомостях Русско-Китайского банка значится, что за 1909-1910 год, например, на приисках «Монголора» добыто 119 пудов 2 фунта и 90 золотников золота (РГИА, ф. 632, on. 1, д. 133). Н.Ф.Грязнухин — русский торговец в Урге (сукна, бязь, медная и эмалированная посуда, карамель и пр.).
Там же, л. 17.
82 «Конвенция Юнгхазбенда» — т.е. конвенция между Великобританией и Тибетом, подписанная 7 сентября 1904 года с британской стороны только полковником Янгхазбендом. Превысивший полномочия, он по возвращении в Англию будет отстранен от тибетских дел, хотя 11 ноября 1904 г. вице-король Индии Эмфтил в Симле и подписал декларацию к ратифицированной Лхасской конвенции. По ней «в качестве акта милосердия» на две трети сокращалась сумма, которую тибетское правительство должно было, согласно Лхасской конвенции, уплатить в качестве возмещения расходов на отправку солдат в Тибет — с 7,5 млн. рупий до 2,5 млн. и др. Долгие переговоры, о которых пишет в дневнике Щербатской, это спор с китайцами, несогласными с наспех составленной полк. Янгхазбендом в Лхасе конвенцией; они
закончатся подписанием 27 апреля 1906 года в Пекине новой конвенции относительно Тибета между Великобританией и Китаем.
83 Кулешов Н.С. Россия и Тибет в начале XX века. М., 1992. С. 167.
Примечательно, что и в конце века, можно сказать, анализируя события 85-летней давности, советский ученый-историк не может четко, внятно написать, что русское правительство фактически отказалось помочь Далай-ламе, не пустив его в Россию, позволив ургинскому хутухте и китайским чиновникам хамски, пренебрежительно обращаться с «этим ламишкой».
Признавая роль Его Святейшества, англичане осенью 1905 года предложат занять тибетский престол Панчен-ламе, второму духовному лицу по иерархии ламаистской церкви.
84 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 20-25.
85 Архив СПбФ РАН, ф. 148, on. 1, ед. хр. 35.
86 Рорре Nicholas. Reminiscences. Western Washington, 1983. С. 48.
87 Архив СПб РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 9.
88 Там же, л. 12.
89 Архив РГО, ф. 18, оп. 2, ед. хр. 96.
90 Там же, дело 94, л. 5.
91 Козлов П.К. Путешествие в Монголию (1923-1926). М., 1949. С. 36.
92 Архив РГО, ф. 18, on. 1, ед. хр. 153, л. 6. Далее номера листов в скобках за цитатами в тексте.
93 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 13.
94 Цыбиков Г.Ц. Избранные труды, т. I. С. 30.
95 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 33.
Генерал В.В.Сахаров, военный министр в 1904-1905 гг., действительно был смещен с поста. При реорганизации военного министерства в 1905 г. было выделено независимое управление Генерального штаба (до 1905 г. — Главного штаба) и начальником его был назначен генерал от инфантерии А.А.Поливанов (1855-1915), бывший к тому времени вторым генерал-квартирмейстером Главного штаба. Как офицер Генерального штаба, П.К.Козлов был осведомлен о перемещениях в своем ведомстве.
96 Козлов П. К. Тибет и Далай-лама. Пб., 1920. С. 70.
97 Архив РГО, ф. 18, on. 1, д. 153, л. 22.
98 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 87, on. 1, ед. хр. 7-а, л. 55.
99 Там же.
100 Архив РГО, ф. 18, on. 1, д. 153, л. 26 (оборот).
101 Азия и Африка сегодня, 1984, № 5. С. 59. В статье Г.Леонова «История двух портретов» опубликованы репродукции обоих портретов Далай-ламы, подаренных государю.
102 АВПР, д. 1462, л. 26 (оборот).
103 Там же, л. 31.
104 Архив РГО, ф. 18, оп. 2, ед. хр. 94, л. 8.
105 *АВПР, д. 1462, л. 32. Далее номера листов указаны в тексте в скобках за цитатами.
106 Восток-Запад, вып. IV. С. 258.
107 Архив СПбФ РАН, ф. 725, on. 1, ед. хр. 129, л. 34-42.
Сойбон — Ф.И.Щербатской приравнивает эту должность к придворному обершенку, ведавшему при царском дворе винами и погребами, П.К.Козлов называет его «дядькой», то есть человеком, ухаживающим за Далай-ламой (сравни в «Толковом словаре» В.Даля: дядька — приставленный для ухода или надзора за ребенком, пестун). В «Тибетско-русско-английском словаре с санскритскими параллелями» Ю.Н.Рериха (вып. X. М., 1987. С. 169) тиб. «гсолдпон» — 1) распределитель блюд на пиршестве, 2) главный повар, но и 3) личный секретарь, принимающий прошения, просьбы.
Это лингвистическое изыскание автор предпринял скорее для очистки совести, поскольку убежден, что в походных условиях главным было то, что и личный врач (эмч-хамбо), и личный секретарь (сойбои-хамбо), и личный переводчик (кончун-хамбо) были неотлучно при Далай-ламе всю эмиграцию и выполняли не только свои прямые обязанности.
Цин-цин-ван — при маньчжурской династии Цин второй по значению княжеский титул в Китае. Вероятно, речь идет о губернаторе Пекина.
«Цин сказал, что он безусловно противится всякому военному эскорту». Здесь «цин» — маньчжурский наместник.
О Гианцзе (Guantse), находящемся в «сердце Тибета», то есть в 140 милях от Лхасы, А.Уоддель пишет в книге «Лхаса и ее тайны»: «Его центральное положение в пункте соединения дорог из Индии и Бхотана с путями из Ладака и Центральной Азии, ведущими к Лхасе, дает ему возможность быть торговым центром. Большой рынок Джиант- се занимает третье место в Тибете и особенно славится сукном и ковровыми изделиями» (с. 149).
Племя Бруг(?) и Га-ла(**?) — речь идет о тибетских племенах Бутана. Вопросы поставлены Щербатским.
Чад — о таком человеке из окружения Далай-ламы у автора книги сведений нет.
Дарцанто — китайский город Да-цзян-лу.
Г.Якоби (1850-1937) — видный немецкий ученый-индолог, под руководством которого Щербатской работал в Бонне в начале XX века.
Последнюю запись в дневнике Щербатской сделал в Урге, и хотя оставались чистые страницы в тетради, он ни слова не написал о возвращении домой. Представить его можно по дневнику Козлова, который рассказал, что в Кяхте вместе со Щербатским они были «на лучшем китайском обеде на 20 человек», а в Верхнеудинске ходили вечером в гостиницу «Сибирь» на свидание с Доржиевым. Из рук в руки передал ему Щербатской письмо от Далай-ламы. Об этой встрече у Козлова такая запись: «Доржиев (ранее — «прекрасный человек… отношения завязались самые дружественные, самые братские, чистые». — И.Л.) понял нас, видимо, стал нашим другом и искренним почитателем, надо было видеть его пожар души, дружеское предложение денег, угощений, мы не узнавали Доржиева, перед нами был рыцарь, джентльмен, а (не?) буддийский простой монах. Какой он умница, как далеко он ушел от косных рутинных порядков. Самым искренним задушевным образом я расстался с этими буддистами — двумя бурятами и тибетцем. Поезд помчал нас к красивому прохладному Байкалу(…) 7 августа прибыли в Москву и расстались с Щербатским. Я уехал к се-
бе на подмосковную дачу, он к себе в деревню в Новгородскую губернию». (Архив РГО, д. 153, л. 36).
108 АВПР, д. 1464, л. 34.
109 Bell Charles. Portrait of a Dalai Lama. C. 79.
110 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 87, on. 1, ед. хр. 7-а, с. 5. Записки Б.Барадийна называются «Амдо-Монголия. Дневник путешествия буддийского паломника-бурята по Халха-Монголии, Алашани и северо-восточной окраине Тибета — Амдо. 1905-1907».
111 Ширендыб Б. Монголия на рубеже XIX-XX веков (история социально-экономического развития). Улан-Батор, 1963. С. 487-488.
112 РГИА, ф. 23, on. 1, ед. хр. 135-136, л. 7-8.
113 Барадийн Б. Путешествие в Лавран, 1905-1907. Предварительное сообщение в годовом общем собрании и в отделении этнографии И РГО 30 января и 15 февраля 1908 года // Известия ИРГО, т. XLIV, вып. IV, 1908. С. 183-232.
114 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 87, on. 1, ед. хр. 7-а, л. 33-34. Далее номера листов помечены в тексте за цитатами.
115 Московская торговая экспедиция в Монголию. М., 1912. С. 142. Здесь же сообщается, между прочим, что с русско-японской войны хошун Хандо-вана занял «выдающееся положение по снабжению рогатым скотом наших дальневосточных окраин».
116 Там же, с. 138.
117 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 87, on. 1, ед. хр. 7-а, л. 55.
118 АВПР, д. 1463, л. 2.
119 Там же.
120 РГИА, ф. 560, оп. 28, ед. хр. 1096, л. 19.
121 РГИА, ф. 323, on. 1, ед. хр. 1406, л. 23-28.
Династия Мин правила в Китае в 1368-1634 гг.
Халха (Северная, Внешняя Монголия) приняла подданство маньчжурского дома Цин в 1691 году. Император Цинской империи стал собственником всех ее земель, и каждый указ в Халхе вступал в силу после его утверждения в Пекине, резиденции Цинов. Под этой династией Халха пробыла 220 лет. Антиманьчжурский переворот был совершен в ноябре 1911 года при поддержке России, просить об этом которую тайно ездили Хандо-ван и другие выбранные члены депутации.
21 октября 1912 года в Урге было подписано соглашение между российским и монгольским правительствами, во главе которого встал взошедший на престол 8-й богдо-гэгэн, получивший титул «Многими возведенный богдо-хан». Китайские войска, амбани и другие представители китайской власти были удалены с территории Внешней Монголии. Соглашение с Россией вызвало бурю в Китае.
Оставлял английскую корреспонденцию нераспечатанною. Вероятнее всего, в ставке не было человека, знающего английский язык. Когда рядом в Урге был Ф.И.Щербатской, вскрывалось и читалось все.
122 РГИА, ф. 391, оп. 5, ед. хр. 721, л. 101.
123 Hoover institution Archives. Collection D.P.Pershin. Box 1, Folder D XX535-8M.34. P. 195-196. В подготовленной мной к изданию книге Д. Першин «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак». Самара, «Агни»,
1999. Сс. 134-136, 232-233.
124 РГИА, ф. 323, on. 1, д. 1406, л. 15.
125 Там же, л. 81.
126 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 66, ед. хр. 4, л. 10.
127 Там же, л. 76.
128 РГИА, ф. 323, on. 1, ед. хр. 1406, л. 203.
129 РГИА, ф. 1276, оп. 7, д. 463, л. 23 (об).
130 Огонек, 1912, № 45 от 4/17 октября, с. 5.
131 РГИА, ф. 1276, оп. 7, д. 463, л. 243.
Ин — китайский батальон.
В конце концов Николай II распорядится помочь оружием Удаю, но было уже поздно: жестоко разгромленные восставшие бежали.
132 РГИА, ф. 1276, оп. 7, д. 463, л. 402.
133 РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 394, л. 146-147, далее листы указаны в тексте.
134 РГИА, ф. 821, оп. 133, д. 424, л. 11.
135 Сибирские Вопросы, 1906, № 2. С. 5.
136 РГИА, ф. 821, оп. 133, ед. хр. 413, л. 29.
137 Сибирские Вопросы, 1907, № 7. С. 38.
138 РГИА, ф. 821, оп. 133, ед. хр. 413, л. 14.
139 АВПР, д. 1457, л. 90. Литое изображение Вещего — статуэтка Будды Шакьямуни.
140 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 66, ед. хр. 4, л. 2 (и оборот).
141 РГИА, ф. 23, оп. 18, ед. хр. 222, л. 62.
142 Архив востоковедов СПбФ ИВ РАН, ф. 44, on. 1, ед. хр. 194, л. 6.
143 АВПР, д. 1457, л. 38, далее листы указаны в тексте.
144 АВПР, д. 1461, л. 36, далее листы указаны в тексте.
История с «агентами» Его Святейшества будет иметь различные продолжения. Вот что можно узнать из архивных дел, скажем, о Р.Б.Бимбаеве, авторе «Монгольско-русского словаря» (Иркутск, 1916) и других словарей. «Кяхтинский цзаргучей (начальник), рекомендованный Далай-ламой, был переводчиком Кяхтинского погранкомис- сара, находящийся ныне под судом по обвинению во взяточничестве» — сообщал консул В.Ф.Люба в январе 1912 г. и продолжает в донесении: «Пришлось разъяснять монголам, что назначение русских чиновников (Р.Бимбаев был российским подданным. — И.Л.) на такие посты, как пограничные, ни в коем случае не будет допущено нашим правительством». Они могут быть приглашаемы только в качестве советников! (РГИА, ф. 1276, оп. 7, д. 463, л. 161, оборот).
145 АВПР, д. 1457, л. 24 (оборот).
146 Позднеев А.М. Монголия и монголы, т. I. СПб., 1896. С. 411.
147 Там же. С. 414-415.
148 Московская Торговая экспедиция в Монголию. М., 1912. С. 55.
149 АВПР, д. 1457, л. 52.
150 Московская Торговая экспедиция… С. 122.
151 АВПР, д. 1457, л. 20.
152 Позднеев A.M.. Монголия и монголы… С. 427.
153 АВПР, д. 1457, л. 52 (и оборот).
154 Bell Charles. **Portrait of a Dalai Lama. C. 79.
155 Mannerheim C.G. Across Asia from West to last in 1906-1908. Helsinki, 1940. C. 692-695.
В 1999 г. в сокращении издательство «Вагриус» в Москве выпустило в одном томе «Мемуары» Карла Густава Маннергейма.
156 РГИА, ф. 632, on. 1, д. 48, л. 7 (далее листы указаны в тексте).
157 Кулешов Н.С. Россия и Тибет… С. 176.
158 АВП РФ, ф.111, оп.17, папка 13, д. 19, л. 83.
159 Козлов П.К. Тибет и Далай-лама. Пб., 1920. С. 78. Далее стр. указаны в тексте.
160 Новое Время, 1910, от 28 февраля.
161 АВПР, д. 1458, л.110.
162 Новое Время, 1910, от 28 февраля, № 12197.
163 АВПР, д.1458, л. 26.
164 Там же, л. 147.
165 Новое Время, 1910, от 9 апреля, № 12240.
166 Свобода в изгнании. Автобиография Его Святейшества Далай-ламы Тибета. «Нартанг», 1992.
167 Далай-лама XIV. Буддизм Тибета. «Нартанг», 1991. С. 99.
168 Свобода в изгнании. С.36.
169 Рерих Н.К. Алтай и Гималаи. М., 1974. С.237 и 276.
Попав в 1923 году в Дарджелинг, Н.К.Рерих был разочарован провинциальным видом города («бесталанные бараки и бунгало уже бьют в глаза») и очень долго искал место, где мог бы поселиться в уединении и «перед ликом всех Гималаев» В конце концов, пишет Рерих, «сами находим отличный дом. И тишину. И уединение. И всю цепь Гималаев перед нами. И еще неожиданность. Именно здесь жил Далай-лама во время своего долгого бегства из Лхасы. И до сих пор паломники приходят издалека поклониться этому жилью(…)
Не раз мы просыпались от пения и мерных ударов вокруг дома. Это ламы, земно простираясь, многократно обходили наш дом. Побывали и тибетцы, и бутанцы, и непальские шерпы. Появляется в огненно-красном халате монгол из Ордоса» (с. 22).
Живя в усадьбе Талай-Пхо-Бранг, Рерих записывает в дневнике: «Из этого окна посылал верховный священник моления обеспокоенному китайцами Тибету. Три года перед стеной Гималаев. Бодрствовал. Спать Далай-лама не ложится. На отдых остается сидя, в молитвенном движении. Для освобожденного духа ни стены, ни войны» (с. 35).
СЛОВАРЬ #
айл — кочевье в степи, несколько юрт
аймак — самая крупная территориально-административная единица в Монголии, область. До революции в Халхе было четыре аймака, во главе которых наследственные ханы. В ламаистской церкви аймак — приход, община
амбань — китайский наместник, гражданский губернатор города (военный — цзянь-цзюнь)
арат (монг. — ард) — скотовод
аргал — сухой навоз, помет, используемый в степи как топливо
арслан — лев, звание, присуждаемое борцу-победителю в надом
Арьяболо — бодхисатва, грядущий Будда Авалокитешвара
аяга — пиала, в степи — из дерева, монгол-скотовод возил ее за пазухой
багша — учитель
богдо-гэгэн — духовный правитель Монголии
богдохан — китайский император
бодхисатва (бодисатва) — «Тот, сущность которого знание», то есть достигший высшего совершенства, но отказавшийся от нирваны ради людей. Среди восьми главных бодхисатв в буддизме — Авалокитешвара, бодхисатва милосердия, воплощающийся на земле в Далай-ламе. Грядущий Будда — бодхисатва Майтрейя — явится миру после окончания проходящего ныне цикла развития мира
Будда (Всезнающий, Просветленный) — Учитель, Шакьямуни (в старом написании Сакья-Муни)
бумба — священный сосуд, символизирующий казну всех желаний
бурхан — буддийское божество, будда (просветленный). В Монголии бурханами называют также скульптурное изображение божества. Бурхан-багша — Шакьямуни
ван (кит.) — князь II степени. Ван-хурэ — княжеский монастырь, название ставки князя Хандо-вана, где зимой 1905- 06 гг. жил Далай-лама, в русской транскрипции Ван-Курень
вачир (очир, санскрит — ваджра) — ритуальный короткий жезл из металла, его загнутые с обоих концов лепестки лотоса должны отгонять злые силы
ганжир — навершие храма, позолоченный сосуд, устанавливаемый на самой высокой точке буддийского храма, «полный сокровищ», то есть «мани»
ганджур — буддийский канон, свод сочинений в 108 томах, содержащих буддийские заповеди
гелонг (гэлюн) — монах
гелукт — «школа добродетели», основанная Цзонхавой в XV веке, Северобуддийская ветвь — ламаизм, называвшийся часто по цвету одежды служителей «желтой верой»
гоби — нарицательное название пустыни
гурум — заклинание, моление
гэгэн — учитель, титул высших лам, часто — геген
даба — очень грубая х/б ткань
далай-лама (тиб.) — «океан-лама», высочайший. С XVII в. — глава ламаистской церкви, правитель Тибета
дамар — барабанчик, музыкальный инструмент (ламский)
Дарь-эхэ (монг.) — Тара (Цаган — Белая, Ногон — Зеленая), богиня буддийского пантеона, именем которой 8-й богдо-гэгэн назвал свою жену
дацан — факультет монастыря, храм
дзуд — зимняя бескормица, белый — от ледяной корки после сильных снегопадов, черный — от холодов, сковавших землю в суровую бесснежную зиму
джаса — монастырское хозяйство
донир — секретарь, ведущий переписку монастыря дэд-хамбо — вице-хамбо, заместитель настоятеля монастыря
дэли — монгольский национальный халат дуган — храм зайсан — старшина
жалцан — цилиндр из позолоченной меди, наполненный «мани», устанавливаемый на крыше храма, имитирующий надетый на древко чингисов бунчук
Жанра йсиг — Авалокитешвара
Калачакра — Колесо Времени
лан — слиток серебра в 37,3 г., имевший хождение в Монголии как монета
лавран — дворец в монастырях для гостей
Лхамо — Великая Мать, одна из грозных, устрашающих врагов богинь, покровительница Лхасы
лхарамбо — высшая ученая степень ламы
маймачен — торговый китайский пригород
Майтрейя (монг. — Майдари) — Будда грядущего мира
мани — иероглиф начальной фразы буддийской молитвы «ом-мани-пад-мэ-хум»
мандал — символическое ритуальное изображение Вселенной, сооружаемое в честь божества или высшего ламы. Также круглое блюдо с символическими изображениями для сбора жертвоприношений
махараджа — хранитель мира
Махаяна — Большая Колесница, широкий путь спасения, буддийское учение, — считающее главной добродетелью спасение других
монлам чэнмо — Большие молитвы
надом — национальный монгольский праздник «Три игры мужей», на котором проводились состязания по стрельбе из лука, скачки и борьба
нерба — казначей общины
ноен, нойон — господин. В старину монгольский титул князя «Сайн-ноен» (Хороший господин, дословно) — титул владетеля одного из четырех аймаков Халхи, полученный в XVII в
обо — священная груда камней, которую складывали путники на перевале в благодарность духу-хозяину горы за то, что помог им подняться
олбок — подушка для сидения ламы, число их зависело от его ранга
орос (монг.) — русский
орхимжи — широкая полоса красной ткани, которую лама оборачивает через левое плечо
панчен-лама — вторая персона в ламаистской церкви после далай-ламы
Потала — дворец-крепость Далай-ламы в Лхасе, сооруженная на холме Потала в XVI в
санскрит — древнеиндийский язык
сор — раскрашенная пирамида из теста, сделанного из дзамбы (поджаренной ячменной муки) для привлечения духов, которым надлежало сгореть вместе с сором
субурган — буддийский мемориальный памятник типа индийской ступы
сумэ — кумирня, где не проживали монахи
сутра — афоризм в древнеиндийской литературе, сборник священных — изречений
тайжи — дворянин
тханка — живописная буддийская икона в виде свитка
тантра — мистическое учение, раздел буддизма «Ваджраяна»
тарни — заклинание
тумэн (монг.) — тьма, десять тысяч, исстари любимое число монголов, большое количество
уртон — в конно-почтовой службе Халхи прогон в 30 км, на каждой станции (с постоялым двором) менялись лошади
унты — сапоги
хадак — приветственный узкий шарф из шелка с буддийскими идеограммами, подносимый в знак уважения
Халха — основная территория Внешней (Северной) Монголии, с 1924 г. до 1991 г. — МНР
хамбо — настоятель крупного монастыря
Хара-хото (монг. «черный город») — развалины тангутского города XIII в., на которых производил раскопки П.К.Козлов в 1908 г
хашан — двор, обнесенный частоколом, хозяйство
хорон — район, квартал у монастыря
хошун (знамя) — административно-территориальная единица старой Монголии, удельное княжество с наследственным владетельным князем во главе
хубилган (от монг. «хубилаг» — возрождаться, перерождаться) — инкарнация, перерожденец высокого служителя буддизма
хуварак (монг. — хувраг) — послушник, ученик ламы
худон — сельская местность, провинция
хунхузы — местные жители, промышлявшие разбоем, нанимавшиеся на службу из-за наживы
хурал — собрание, богослужение
хурдэ — молитвенная «мельница» у входа в храм — цилиндр, наполненный «мани», который вращают прихожане, как бы читая молитву
хурэ — круг, Их-Хурэ — большой круг, монгольское название ставки богдо-гэгэна, Урги
хутухта (монг. святой) — титул, который жаловал Маньчжурский дом хубилганам — высшим чинам ламаистской церкви в Халхе
цаган cap (монг.) — Новый год по лунному календарю
цам — театрализованная ламаистская мистерия для устрашения врагов веры
цанид — дословно «истинное свойство», богословская наука
цаньшаб (ценшаб)-хамбо — наставник Далай-ламы в искусстве философских диспутов
цогчин — соборный храм
цзянь-цзюнь (монг. жанжин) — главнокомандующий
Цзонхава — основатель секты гелукпа (1355-1418)
чойра — учебный двор дацана, школа
шабаганца — старуха-монахиня
шаби — личный данник богдо-гэгэна, шабинары — подданные богдо
Шамбала — легендарная страна праведников, олицетворяющая грядущее справедливое общество, по легендам, находится в Гималаях, в 2335 г. буддисты будут в ней воевать с иноверцами
шанзодба — управляющий монастырским хозяйством и шабинарами, подданными богдо
шарил — забальзамированный хутухта или другое высокое лицо: в парадных одеждах, на троне, с позолоченным лицом и кистями рук, выставлялся в храме как бурхан для поклонения
эмч — врач, лекарь, эмч-хамбо — лейб-медик
ям-пай — Триумфальные ворота
ямынь — присутственное место, административное управление, канцелярия.
СОДЕРЖАНИЕ #
| Раздел | Стр. |
|---|---|
| Вступление | 5 |
| Об авторах дневников | 8 |
| Что открывал «ключ Азии»? | 15 |
| Человек, за которым «охотились англичане» | 23 |
| О Великом Беглеце - из «секретных источников» и преданий | 35 |
| Встреча в Урге | 42 |
| Богдо-гэгэн показывает характер | 56 |
| С высочайшей пометой | 65 |
| Зачем капитан Козлов поехал в Ургу? | 81 |
| Из дневника паломника | 87 |
| Петербургский ученый в Урге | 101 |
| «Толковый Дылыков» | 116 |
| Из дневника П.К.Козлова | 122 |
| Портреты и их «похождения» | 139 |
| Последние страницы дневника Щербатского | 150 |
| Далай-лама покидает Ургу | 159 |
| Из дневника Бадзара Барадийна | 165 |
| Подполковник Хитрово проявляет инициативу | 179 |
| Князь Удай просит ссуду - достойно принять владыку | 196 |
| Пробуждение степи | 209 |
| Ни зима, ни лето интригам не помеха | 223 |
| Усиление интереса к Халха-Монголии шло во всех сферах | 224 |
| Далай-лама перед отъездом посещает святые места монголов | 231 |
| Мвидание в Утай-шане | 239 |
| О поездке Далай-ламы в Пекин и встрече в Гумбуме | 253 |
| Последняя глава | 263 |
| Вместо эпилога | 271 |
| Примечания | 274 |
| Словарь | 283 |
Эта повесть — почти детективная история бегства XIII Далай-ламы из Лхасы в Монголию в 1904 году, когда в Тибет вступили английские войска. Ищущий свободы и заступничества, Далай-лама становится заложником китайских, русских, английских и японских политических интересов. Тайные интриги, секретные донесения, мелочные интересы многих исторически известных персонажей откроются читателю этой книги, написанной автором на основе архивных, впервые прочитанных и сюжетно сопоставленных материалов. Среди действующих лиц — знаменитые русские востоковеды, исследователи и офицеры, работающие по заданию Генерального штаба, волею обстоятельств вовлеченные в общую интригу вокруг фигуры Великого Беглеца.